Глава 20.

Я шла домой и кипела.

Его слова врезались в память: «Ваши проблемы — не мои». Я шла и тихо передразнивала его реплики, вспоминая наш разговор. Со стороны люди могли подумать, что я головой тронулась.

Да что он о себе возомнил?

Я зашла в квартиру, хлопнула дверью. Мама выглянула из кухни, Варя возилась на полу с игрушками.

— Ну что? — спросила мама, увидев моё лицо.

— Да ничего! — я бросила ключи на тумбочку. — Этот... этот человек не собирается уступать. Сказал, что его ребёнок привык, что он ничего не должен, и вообще — «это наши проблемы».

— То есть? — мама вышла в коридор, вытирая руки о полотенце. — А как же заведующая? Она сказала, что можно договориться.

— А заведующая, видите ли, предлагает мне самой решать этот вопрос. По-человечески, — я скривилась. — То есть она не хочет связываться с проверками и оформлять всё официально. Ей проще, чтобы мы сами разобрались.

— И что теперь?

— Не знаю, — я прошла на кухню, села на табуретку. — Но я не сдамся. Нам это место нужно. Варе нужно.

Мама вздохнула, налила мне чаю.

— Может, он не такой противный? — осторожно спросила она. — Может, просто поговорить ещё раз, по-хорошему?

— Да по какому хорошему, мам? Там шкаф такой. Одна извилина! — я отхлебнула чай, обожглась. — Он грубый, как танк. Никакой дипломатии. Сразу в лоб: «Я ничего не должен». Бу бу бу! Недаом его жена бросила.

— А ты откуда знаешь?

Я запнулась.

— Ну да. Не знаю о нем ничего. Надо бы выяснить. Врага надо знать в лицо!

Я поставила кружку, сдула прядь волос с лица.

— Ладно, — сказала я решительно. — Будем действовать по-другому. Завтра снова пойду. И буду ходить, пока он не согласится на компромисс.

— На какой компромисс?

— Не знаю, — я устало потерла лицо. — Придумаю.

Ночь я почти не спала.

Ворочалась, думала. Этот Борисов сказал, что тоже один. Жена ушла. Значит, он тоже тащит ребёнка сам. Может, на этом и сыграть? Не на конфликте, а на понимании?

В конце концов, мы оба — родители, которые хотят лучшего для своих детей. У него сын привык к группе, к воспитателям, к детям. Понятно, что он не хочет его выдёргивать. Но и я не могу ждать до сентября.

Что, если предложить ему график? Чтобы они с Артёмом ходили не полную неделю, а, скажем, два-три дня? А в остальные дни — Варя? Это же не полный отказ от места, просто перераспределение. Тем более это наше место по закону. Ведь не захочет же он скандала? Нормальному человеку это зачем?

 Логично же? Или… нет?

Я села на кровати, включила свет. Записал на телефоне: «Предложить разделение недели».

Подумала и добавила: «Подготовить документы о нарушении на случай, если откажется».

Я не хотела воевать. Я хотела, чтобы моя дочь получила место. Но если придётся воевать — я буду воевать. А что делать?

Утром я снова надела строгий костюм, снова собрала волосы в пучок. Посмотрела в зеркало — бледная, с синяками под глазами. Ничего. Нанесла тоналки и румян погуще.

— Ты опять туда? — спросила мама.

— Опять, — сказала я. — Сегодня сдаваться не буду. Даже если придется стоять на смерть

.

В детском саду меня встретила уже знакомая воспитательница. При виде меня ее лицо стало кислой миной.

— Вы опять? — спросила она с плохо скрытым раздражением.

— Я опять, — ответила я. — Мне нужен Борисов Андрей Сергеевич. Он сегодня будет?

— Будет, — она скривилась. — Но не раньше шести. Он забирает сына после работы.

— Тогда я подожду.

Я села на ту же лавочку и приготовилась ждать. Успела выучить наизусть все объявления на стенде, перечитать правила приёма в детский сад три раза, выпить два стакана воды из кулера и сходить в туалет. Нервничала ужасно.

Прошла уже толпа родителей и детей. Все косились на меня с интересом. Кто-то на автомате здоровался. Я смотрела на этот уклад и понимала, что нам тоже это нужно. Варе нужно отвлечься, адаптироваться. Общаться со сверстниками и выплескивать чрезмерную энергию.

В шесть часов дверь наконец-то открылась.

Он вошел огромный, хмурый. Заметил меня сразу же, и его лицо стало еще более напряженным.

— Вы опять? — сказал он, даже не поздоровавшись.

— Я опять, — я встала со стула. — И буду приходить, пока мы не договоримся.

Он вздохнул — тяжело, шумно. Поставил спортивную сумку на пол.

— Слушайте, — сказал он устало. — Я понимаю, вам нужна помощь. Но я не благотворительная организация. Я не могу просто взять и лишить своего ребёнка места. Вы бы на моём месте согласились?

— На вашем месте я бы искала компромисс, — ответила я. — Я не прошу вас отказываться от места совсем. Я предлагаю разделить неделю по честному.

Он поднял бровь.

— В каком смысле — разделить?

— Ваш сын ходит полную неделю. Моя дочь пока не ходит вообще. Давайте сделаем так: часть недели — вы, часть — мы. Хотя бы на время, пока не появится новое место.

Он молчал. Смотрел на меня. Я ждала.

— И как вы это представляете? — спросил он наконец. — Детей каждый день туда-сюда таскать?

— А вы предложите свой вариант, — сказала я. — Я готова слушать.

Он потер подбородок. Задумался. Я видела, как он что-то просчитывает — быстро, по-военному, взвешивая все за и против.

— Артём во вторник и четверг ходит только до обеда, — сказал он медленно. — Я его забираю, потом мы едем к логопеду. А по пятницам он вообще иногда остаётся с бабушкой, если у меня стройка.

— Так, — я кивнула, стараясь не выдать своего волнения. — То есть по вторникам и четвергам у вас вторая половина дня свободна?

— Получается, так, — он посмотрел на меня. — А что вы предлагаете?

— А то, что в эти дни с обеда и до вечера место может занимать моя дочь, — сказала я. — Вы своего забираете — приходит мой ребёнок. И в пятницу, когда Артём у бабушки — полный день.

Он хмыкнул.

— А вы напористая, — сказал он. — Я не ожидал.

— Мне терять нечего, — ответила я. — И потом, это не я напористая. Это жизнь заставляет.

Он молчал долго. Я слышала, как за стеной дети поют песенку, как воспитательница хлопает в ладоши. В холле пахло пирожками.

— Ладно, — сказал он наконец. — Два раза в неделю. Вторник и четверг — с обеда и до вечера. И пятница — полный день. Но это временно. Пока не появится новое место. И только потому, что мне самому эти дни неудобны.

— Спасибо! — вырвалось у меня.

— Не спешите благодарить, — он поднял руку. — Я согласен, но все эти... бумажки, договорённости с заведующей — вы будете оформлять сами. Я не собираюсь бегать и доказывать, что нас не выгоняют. Это ваша идея — вам и возиться.

— Хорошо, — кивнула я. — Я всё сделаю. Спасибо.

— Я сказал, это не благотворительность, — он взял сумку. — Да и не факт, что разрешат так.

— Куда они денутся, за ними косяк, — сказала я.

Он ничего не ответил. Развернулся и пошёл к группе.

А я стояла в холле и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не до конца — сейчас надо было бежать к заведующей, оформить все это безобразие каким-то образом, договариваться.. Но первый шаг был сделан.

Этот медведь согласился!

Я выдохнула. Полдела сделано. Теперь самое сложное — Алина Викторовна.

Я поднялась на второй этаж, постучала в дверь кабинета заведующей.

— Войдите, — раздалось недовольное.

Алина Викторовна сидела за столом, что-то печатала в компьютере. Увидела меня — и лицо её стало ещё кислее.

— Полина Андреевна, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Я же сказала — решайте вопрос с родителями. Ко мне-то вы зачем?

— Я решила, — сказала я, садясь на стул без приглашения. — Борисов согласен.

Она подняла бровь.

— Согласен? На что?

— На то, что его сын ходит по своему графику, а во вторник, четверг и пятницу, когда место пустует, будет ходить моя дочь.

Заведующая смотрела на меня так, будто я сказала, что собираюсь открыть во дворе цирк шапито.

— Это невозможно, — отрезала она. — Так места не делят. Детский сад — это вам не коммуналка. Ребёнок должен иметь стабильный график, привыкать к группе, к режиму. А вы предлагаете какую-то вакханалию.

— Я предлагаю выход из ситуации, которую вы сами создали, — я старалась говорить спокойно, но внутри всё закипало. — Место обещали мне, но отдали другому. Я не требую выгнать Борисова. Я прошу пустить мою дочь в свободные часы.

— Нет, — Алина Викторовна скрестила руки на груди. — Нет и нет. Я не буду оформлять такие документы. А то начнут все, кому не лень, делить места.

— Тогда я пойду жаловаться, — сказала я, вставая.

— Куда? — она усмехнулась.

— В департамент образования. В прокуратуру. В министерство, если понадобится, — я смотрела на неё в упор. — Пусть разбираются, на каком основании вы отдали моё место другому ребёнку. Пусть проверят все документы. Пусть посмотрят, кто тут и что нарушал.

Алина Викторовна побледнела.

— Вы понимаете, что мы за вашего ребёнка в ответе? — сказала она, переходя на шипение. — Что если что-то случится — на кого писать будут? На меня! А я даже права не буду иметь его принять, потому что никаких бумаг!

— Вот и оформите бумаги, — сказала я. — Временный график. Совместное посещение. Что угодно. Вы же заведующая, вы умная женщина, неужели не придумаете, как это обойти?

— Нет! — она стукнула ладонью по столу. — Нет, я сказала! Места не делят! Это невозможно!

— Нет, — я шагнула к её столу, оперлась руками о столешницу. — Это вы меня послушайте, Алина Викторовна. Я больше не отступлю. Мне терять нечего. У меня работа, ребёнок, я одна. Мне нужно это место. Если вы не идёте навстречу — я иду в прокуратуру. И не с пустыми руками. У меня есть документы, есть записи, есть свидетель того, что место обещали именно мне.

Она смотрела на меня прищуренными глазами, ее ноздри раздувались. Я видела, как она просчитывает варианты, как взвешивает риски. Скандал ей был не нужен. Проверки — тем более.

— Вы... себе что-то придумали, — сказала она, но голос уже дрожал. — Не бывает такого, чтобы места делили.

— А у нас будет, — я выпрямилась. — Мы ходим с Борисовыми по очереди. Моя дочь — во вторую половину дня во вторник и четверг, и полный день в пятницу. Это не обсуждается.

— Я... я должна подумать, — заведующая опустилась в кресло, провела рукой по лицу. — Такие решения сходу не принимаются.

— Думайте, — сказала я. — Но недолго. Мне нужно знать.

Я развернулась и пошла к двери. У порога обернулась.

— И пожалуйста, Алина Викторовна, — сказала я. — Не надо делать вид, что вы тут ни при чём. Место отдали с нарушением. Вы это знаете. Я это знаю. Давайте просто решим вопрос по-человечески, без скандалов. Договорились?

Она молчала. Сидела, насупленная, хмурая, и молчала.

Я вышла из кабинета. Сердце колотилось, руки дрожали. Но я сделала это. Я сказала всё, что нужно. Возможно, впервые в жизни.

Я сама не знала, что я умею быть такой требовательной!

Теперь оставалось только ждать.

Я сдула прядь волос, упавшую на лоб, и прибавила шаг. Дома ждала Варя. Впереди ждала новая жизнь.

Я подошла к дому уже затемно. Ноги гудели, голова раскалывалась, внутри всё кипело. После разговора с заведующей, после этого Борисова, после всего дня, который выжал меня как лимон, сил просто не осталось.

Ключи никак не попадали в замок, я чертыхнулась, наконец справилась, перешагнула порог.

И выдохнула.

Дома пахло теплом, сдобой, ванилью. Мама, видимо, пекла пироги. Тянуло уютом, чем-то таким родным, что у меня на секунду защипало в глазах. Как же хорошо.

Я скинула куртку, повесила на вешалку, стянула сапоги. Сейчас зайду, сяду на стул, мама нальёт горячего чаю с пирогом, и я наконец-то отдохну. Расслаблюсь. Забуду про этого неотёсанного чурбана, про заведующую с её виляющим взглядом, про все сегодняшние унижения.

Я представила, как падаю в мягкое кресло, как беру в руки тёплую кружку, как закрываю глаза… и по телу разливается благословенное спокойствие.

А потом мой взгляд упал на вешалку.

Чёрная кожаная куртка. Дорогая. Мужская.

Я узнала её сразу. Узнала бы из тысячи. И я бы век ее не видела!

Рядом ботинки, которые я сама заказывала на маркетплейсе. Итальянская кожа, тонкая подошва, безупречная строчка. Я тогда ещё подумала — вот теперь у него есть всё, о чём можно мечтать.

Идиотка.

Приперся муж.

А мама… его пустила!!!