Глава 21.

Внутри что-то оборвалось, а следом ударила злость. Горячая, вязкая, она поднялась откуда-то из живота, сжала грудную клетку, ударила в голову. Хотелось бежать и крушить. Схватить эту чёртову куртку, вышвырнуть в окно. Разбить его ботинки молотком. Ворваться на кухню и заорать так, чтобы он провалился сквозь землю.

Я замерла посреди коридора, сжимая кулаки. Дыхание стало рваным, в ушах зашумело.

Представила какая я сейчас красная, уставшая и растрепанная, и он увидит меня такой, усмехнется, покачает головой и скажет: «Впрочем, чего и следовало ожидать».

Я глубоко задышала, чтобы успокоиться. Нельзя показывать ему мое состояние. Много чести!

Но тут я услышала голоса.

Не крики. Не ссора. Тихие разговоры.

Мама говорила приглушённо, но твёрдо — так она разговаривала с нами в детстве, когда мы провинились, а она уже устала наказывать и просто хотела, чтобы мы поняли.

— …ты понимаешь, что ты сделал? — говорила мама. — Ты не просто бед натворил. Ты предал. С родной сестрой, Дима. Это где такое вообще виданно?

— Я знаю, — голос мужа был глухим, сдавленным. — Я знаю, Людмила Петровна. Я сам себя за все это ненавижу. Хочу вернуть все, как раньше.

— Недостаточно, — отрезала мама. — Толку-то теперь себя ненавидеть? Надо было головой думать, а не тем, чем ты думал.

Я прислонилась к стене. Слушала. Сердце колотилось где-то в горле, но я не двигалась.

— Бес попутал, — сказал Дима, и в голосе его была такая тоска, что благодарный зритель бы почти поверил. Почти. Вот только мне эти трагедии здесь ломать не надо! Надоело быть наивной, доверчивой дурой, — Я не знаю, как так вышло. Она сама пришла, сама... а я... слабак. Дурак. Я люблю Полину. Я её люблю до сих пор.

— Любил бы — не трахал бы её сестру, — мама не смягчалась. — Прости за прямоту, но других слов нет. Ты погубил семью, Дима. И теперь хочешь, чтобы я тебя пожалела?

Нет. Я больше не могла слушать.

Я выпрямилась, прошла коридор, распахнула дверь на кухню. Мама сидела за столом, Дима — напротив, положив руки на столешницу. Увидел меня — побледнел. Я смотрела на него, на маму, на это уютное вечернее чаепитие, которое сейчас казалось кощунственным.

Он стоял у стола, такой же красивый, как всегда. С иголочки, в дорогом свитере, с укладкой, с идеальной щетиной — будто с обложки. И только глаза выдали его. Красные, невыспавшиеся, бешеные.

Я перевела взгляд на маму.

— Мама, — сказала я, стараясь не сорваться на крик. — Ты что, его привечаешь? Как вообще это понимать?

— Полина, — мама поднялась, — он пришёл к дочери, я не могла же... отец же…

— Могла! — я повысила голос. — Могла не открывать! Могла прогнать! Могла позвонить мне!

— Не кричи, — мама посмотрела на комнату Вари. — Ребёнок спит.

— Что он здесь делает? — я ткнула пальцем в Диму. — Он чужой человек в этом доме! Он разрушил нашу семью, обманывал меня два года, а теперь ты поишь его чаем и слушаешь его «бес попутал»? Что за бред? Путал тебя бес годами? Чертово Лукоморье тебе здесь что ли? Проваливай! Расселся!

— Полина, — Дима встал, — я пришёл не скандалить. Я пришёл поговорить. Нам нужно нормально...

— Дима, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, чуждо. — Что ты здесь делаешь?

— К дочери пришёл, — он скрестил руки на груди. — Соскучился. Ты не даёшь мне её видеть, не отвечаешь на звонки, заблокировала номера. Ты что, решила, что можешь просто вычеркнуть меня из её жизни?

— Я никого не вычёркиваю. Ты сам вычеркнул себя, трахая мою сестру.

Мама вздрогнула. Дима побледнел.

— При матери не надо, — процедил он.

— А ты пришёл в мой дом без приглашения — это надо? — я повысила голос. — Тебя не звали. Ты пришёл сам. И теперь будешь слушать то, что я о тебе думаю. — я шагнула к нему. — Ты слышишь? Ни-че-го нам от тебя не нужно. Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной, с моей дочерью, с моим домом. Ты здесь чужой. Ты ничто. Ты пустое место, которое я вычеркнула из своей жизни.

— Я пришёл за дочерью, — он ударил ладонью по столу. — Не для того, чтобы выслушивать твои истерики!

— Истерики? — я засмеялась. — Это я истеричка? Это я изменяла, врала, пряталась, а потом требовала, чтобы она меня простили?

Он сжал челюсти.

— Дай мне увидеть ребёнка, — сказал он тихо, с угрозой. — Я по ней соскучился. Я имею право.

— Ребёнок спит, — сказала я. — И я не позволю тебе ее будить.

— Тогда я подожду.

— Нет, — я встала. — Ты уйдёшь. Сейчас. Потому что я не желаю тебя видеть. Не желаю знать. Ты для меня умер, Дима. Ты и Аленка. Вы оба.

Он шагнул ко мне. Я не отступила.

— Да что ты устраиваешь? — зашипел он. — Я просто хочу увидеть дочь! Что в этом такого? Ты больная, Полина. Тебе нужен психиатр.

— Это тебе нужен психиатр, — сказала я. — Чтобы понять, что после того, что ты сделал, не приходят в дом без приглашения и не требуют ребёнка, как будто это вещь.

— Я отец!

— А кто спорит? — я усмехнулась. — Ты отец. Самый лучший. Который променял семью на сиськи моей сестры. Гордись собой.

Он еле сдерживался. Дышал тяжело.

— Ты... ты просто... — он не договорил.

— Что? — я подняла бровь. — Злая? Мстительная? Ненормальная? Говори, Дима, говори. Мне уже всё равно.

И тут из коридора донесся тоненький голосок.

— Мама?

Я обернулась. Варя стояла на пороге кухни — сонная, взъерошенная, в пижамке с единорогами. Тёрла кулачком глаза и смотрела на нас.

А потом увидела отца.

— Папа? — она удивилась. — Папа пришёл?

— Да, зайка, — Дима шагнул к ней, сокращая дистанцию. — Папа пришёл. Папа соскучился.

А вдруг Варя заплакала, закрывая лицо ручками.

— Нет! — тихо сказала она в ладошки. — Уходи! Ты плохой! Ты обижаешь маму, она плачет! Уходи, папа, уходи!

Она бросилась ко мне, вцепилась в брюки, спрятала лицо у меня в коленях.

Я обняла её. Погладила по голове.

— Тише, солнышко, тише. Мама не плачет. Всё хорошо.

— Плачет, — всхлипывала Варя. — Я видела. Ты плакала. А он приходил и кричал. Я слышала. Уходи, папа, уходи!

Дима стоял посреди кухни. Бледный, растерянный. Смотрел на дочь, которая пряталась от него, и в его глазах были боль, растерянность.

— Это ты, — сказал он тихо, и голос его задрожал от ярости, которую он с трудом сдерживал. — Это ты настроила её против меня! Ты наговорила! Ты специально это сделала!

— Никого я не настраивала, — я покачала головой. — Дети всё видят, Дима. Они чувствуют. Ты думал, она не заметит, что ты больше не живёшь с нами? Что мама плачет по ночам? Что ты приходишь, кричишь, хлопаешь дверями? Она всё видит. И делает выводы.

— Ты! — он ткнул в меня пальцем. — Ты сделала это специально!

— Ты сам ушёл. В постель к моей сестре. Это твой выбор.

— Да кому ты нужна вообще? — заорал он. — Посмотри на себя! Замученная, злая, страшная! У тебя ни мужика, ни работы нормальной, ни жилья не будет! Ты никто! Ты пустое место!

Варя заплакала громче. Я прижала её к себе, закрыла ладонью её ухо, чтобы не слышала.

— Ты сейчас уйдёшь, — сказала я. — Иначе я вызову полицию.

— Вызывай! — он развёл руками. — Вызывай! Посмотрим, что они сделают отцу, который хочет видеть своего ребёнка!

— Она не хочет тебя видеть, — я кивнула на Варю. — Ты слышал. Она сказала «уходи».

— Она маленькая! — он кричал уже не сдерживаясь. — Она не понимает! Это ты её научила!

— Я её ничему не учила, — я встала, прижимая дочь к себе. — Дима, уходи. Пожалуйста. Если любишь Варю, если хоть что-то у тебя в душе осталось!

Он смотрел на меня. На Варю. На маму, которая стояла в углу и сжимала кухонное полотенце так, что костяшки побелели.

— Знаешь что, — сказал он тихо, зло, почти шёпотом. — Я отсужу у тебя ребёнка, поняла? Я докажу, что ты неадекватная, что ты больная, что ты настраиваешь дочь против отца. У меня деньги, у меня адвокаты, у меня связи. А у тебя? У тебя ничего. Останешься со своим гонором и твердолобостью одна. Одна, Полина. Поняла?

— Уходи, — повторила я.

— Я уйду, — он попятился к выходу. — Но я вернусь. С адвокатами. С решением суда. И ты ещё пожалеешь, что не пошла на мировую.

Он развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь.

Я стояла посреди кухни. Варя плакала у меня на руках. Мама молча вытирала слёзы.

Я погладила Варю по голове, поцеловала в макушку.

— Всё хорошо, солнышко. Мама рядом. Никто нас не обидит.

Варя всхлипнула последний раз и затихла. Я понесла её в кровать. Уложила. Села рядом.

За окном уже было темно.

— Справимся, — прошептала я. — Мы справимся.

Мама заглянула в комнату.

— Полина, — сказала она тихо. — Он ведь правда может начать судиться.

Я посмотрела на спящую дочь. На её маленькие пальчики, которые сжимали край одеяла. На её спокойное, наконец-то спокойное лицо.

— Пусть, — ответила я. — Я готова. Ради неё — на всё.