Глава 22.

Первый рабочий день я ждала как праздник. Как начало новой жизни. Как доказательство того, что я не "замученная тетка в растянутой кофте", а врач. Специалист. Человек, который может лечить людей и принимать решения, от которых зависят жизни.

Я надела самую красивую блузку — ту, что висела в шкафу три года, дожидаясь своего часа. Белую, сшитую на заказ, с тонким кружевом на воротнике. Она сидела идеально, как влитая. Я подвела глаза, накрасила ресницы, собрала волосы в аккуратный пучок. В зеркале отражалась незнакомая женщина, точнее, давно забытая — уверенная, собранная, красивая. Та, которой я хотела быть. Та, которой я была когда-то.

— Мама красивая! — Варя захлопала в ладоши.

Я присела, обняла дочурку и на секунду поверила, что всё будет хорошо.

Клиника встретила меня привычной суетой. Регистратура, очередь, голоса. Я прошла в ординаторскую, улыбнулась знакомым лицам, пожала руки. Меня встречали тепло — или мне так казалось?

— Полина Андреевна! — медсестра Ирочка, с которой мы когда-то пили кофе на перерывах, чмокнула меня в щеку. — Как вы похорошели! Отдохнули?

— Отдохнула, — соврала я.

Первые полчаса всё шло как по маслу. Я нашла свой старый шкафчик, разложила принесенную форму, переоделась. Узнала, куда меня сейчас ставят. Взяла истории болезней, начала знакомиться с пациентами. Руки не дрожали, голос звучал уверенно.

А потом началось.

— Полина Андреевна, а где вы оставили ключ от кабинета процедурной? — спросила санитарка тетя Зина.

— Какой ключ? — я нахмурилась. — Я его не брала.

— Но он был на месте, а сейчас нет. Вы последняя заходили.

Я не брала. Я вообще не знала, где этот ключ лежит. Но тетя Зина смотрела на меня с таким выражением, будто я — главная подозреваемая. Я перерыла сумку, карманы халата, шкафчик. Ничего. Ключ нашелся через час — в кармане другого халата, висевшего в ординаторской. Не моего. Чужого. Кто-то просто сунул его туда.

Я выдохнула. Мелочь. Подумаешь.

Потом я забыла расписаться в журнале учета наркотических средств. Кажется, ерунда. Но старшая медсестра сделала мне замечание при всех, с такой интонацией, будто я украла ампулу морфия.

— Полина Андреевна, — сказала она ледяным тоном. — Вообще-то, у нас порядок. Уже как-то вливайтесь в коллектив. Знаете ли, отвлекает от работы, когда бедлам.

— Извините, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливаются краской.

Я знала этот порядок. Когда-то сама его соблюдала. Но три года — это срок. Мозг заржавел, как механизм без смазки. Я чувствовала это каждой клеткой, и от этого становилось тошно.

К обеду меня накрыло.

Я сидела в ординаторской, просматривала назначения, и вдруг осознала — я не помню дозировки. Не помню, какие антибиотики совместимы, а какие — нет. Я гуглила на телефоне, как первокурсница, и чувствовала себя полной идиоткой.

— Полина, — ко мне подошла коллега, молодая врач Катя, которую взяли на мое место. — Ты в порядке?

— Да, конечно, — я захлопнула телефон. — Вспоминаю потихоньку.

Она посмотрела на меня с сочувствием. Или с превосходством? Я не разобрала.

Ошибки посыпались одна за другой. Я перепутала время обхода, назвала пациента другим именем, забыла внести запись в электронную карту. Руки начали дрожать. В голове — туман. Я смотрела на монитор и не понимала, как зайти в нужную программу. Раньше я знала её как свои пять пальцев. А теперь — будто в первый раз увидела. Забыла!

— Полина Андреевна, вас Вера Сергеевна вызывает, — сказала Ирочка, заглядывая в ординаторскую.

Я поднялась. Сердце колотилось где-то в горле. Вера Сергеевна — заведующая. Та, которая не хотела меня брать. Та, на которую я надавила угрозами о трудовой инспекции. Вряд ли она меня вызывает, чтобы похвалить.

Заведующая сидела за столом, сложив руки перед собой. Лицо — каменная маска. Рядом стояла старшая медсестра. И Катя. Моя «замена».

— Закройте дверь, — сказала Вера Сергеевна.

Я закрыла. Села на стул, стараясь держать спину прямо.

— Полина Андреевна, — начала заведующая, — у нас возникла серьезная проблема.

— Какая? — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Пациентка из пятой палаты, послеоперационная. Вы назначали ей цефтриаксон в двойной дозировке?

Я замерла. Перебираю в голове. Цефтриаксон. Назначения. Двойная дозировка?

— Нет, — сказала я. — Я назначила стандартную.

— А вот в карте записана двойная, — Вера Сергеевна развернула ко мне монитор. — Вашей рукой. Вашей подписью.

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Там стояла моя фамилия. Моя подпись. Но я не делала этой записи. Я помню каждое свое назначение. Каждое! Я повторяла их, как молитву, боялась ошибиться, перепроверяла по десять раз. Двойной дозировки там не было.

— Это не я, — сказала я. — Кто-то внёс эту запись после меня.

— Как вы можете так говорить? — возмутилась старшая медсестра. — У нас в отделении все свои люди. Никто не стал бы...

— Я не знаю, кто, — перебила я. — Но я уверена — это саботаж. Кто-то хочет меня подставить.

В комнате повисла тишина. Вера Сергеевна смотрела на меня тяжелым взглядом. Катя отвела глаза. Старшая медсестра скрестила руки на груди.

— Полина Андреевна, — медленно сказала заведующая, — здесь же живые люди. Пациенты. Мы не можем ставить на них эксперименты. Если вы не уверены в своих силах... если вы забыли, как работать...

— Я не забыла! — я вскочила. — Я делала всё правильно! Это не я! Кто-то специально внёс ложную запись!

— У нас такое невозможно, — отрезала старшая медсестра. — У нас коллектив. Никто не будет подставлять коллегу.

— Вот именно — «невозможно»! — я повысила голос. — А оно случилось! Кому-то очень не нравится, что я вернулась! Кому-то очень нравилось моё место!

Я посмотрела на Катю. Та покраснела, опустила глаза.

— У нас нет доказательств, — сказала Вера Сергеевна. — Есть только факт. Запись в карте. Ваша подпись.

— Я готова пройти проверку. Экспертизу. Что угодно!

— Полина, — заведующая вздохнула, и в этом вздохе была усталость. — Дело не в проверке. Дело в том, что мы не можем рисковать пациентами. Не сейчас. Вы три года не работали. Медицина не стоит на месте. Изменились протоколы, стандарты, дозировки. Вы не успеваете.

— Дайте мне время! — я схватилась за край стола. — Я догоню. Я выучу всё заново. Я буду лучшей, как раньше!

— Раньше — это раньше, — Вера Сергеевна покачала головой. — Вы же знаете как все быстро меняется. Вы должны подтвердить свою квалификацию.

Я замерла.

— В каком смысле?

— В прямом. Вам нужно пройти периодическую аккредитацию. Это обязательная процедура для врачей раз в пять лет. Тестирование, портфолио, оценка знаний. Вам не повредит. Тем более — после перерыва.

— Я знаю, что такое аккредитация, — я сжала кулаки. — Я участвовала в пилотном проекте, когда её только вводили.

— Тогда вы знаете, что с марта этого года требования ужесточились, — заведующая положила передо мной распечатку. — Повторная подача документов после отказа теперь почти невозможна. Всё нужно сдать с первого раза. Портфолио, отчёты, тесты, практические навыки. И никаких ошибок.

Я смотрела на бумаги. Мелкий шрифт, пункты, подпункты. Аккредитация. Чертова аккредитация. После трех лет декрета — сдать этот квест с первого раза? Это было похоже на приговор.

— И пока вы не пройдёте её, — добавила Вера Сергеевна, — я не могу допустить вас к работе с пациентами. Извините. У меня есть на то веские доказательства. Хоть пугайте меня трудовой инспекцией, хоть самим президентом.

Я вышла из кабинета, не сказав ни слова.

Шла по коридору, сжимая в руках распечатку. В голове — пустота. Пол под ногами плыл. Кто-то здоровался, кто-то что-то спрашивал — я не слышала. Не видела. Я видела только эту дурацкую бумажку с требованиями к аккредитации.

В раздевалке я стянула белый халат. Бросила на скамейку. Посмотрела на него — на вышитую надпись «Ковалёва П.А.», которую я заказывала с такой гордостью.

— Дура, — прошептала я себе. — Какая же ты дура.

Я долго сидела в раздевалке, глядя в одну точку. Телефон молчал — мама не звонила, Варя, наверное, спала. Мир существовал без меня.

Когда я вышла на улицу, уже вечерело. Я шла, не разбирая дороги, просто ставила ноги и шла. В голове крутилось одно: «Я не справилась. Я отупела в этом декрете. Три года — и я забыла всё. Я не врач. Я никто».

Я свернула во двор. Уже стемнело, горели фонари. Дом был уже рядом, я видела свет в окнах. Мама, наверное, ужин греет. Спросит: «Как дела?» А я что скажу? «Меня отстранили, мама. Я все забыла».

Я подошла к подъезду. И тут из темноты вылетела мама.

Растрепанная, красная, заплаканная. В домашнем халате, поверх которого накинут пуховик. Она бежала ко мне, спотыкаясь, задыхаясь.

— Полина! — закричала она еще издалека. — Полина!

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я бросилась к ней.

— Мама? Что? Что случилось? Варя? Варя где?

Мама схватила меня за руки — холодные, дрожащие. Её лицо было мокрым от слез.

— Он её забрал! — выкрикнула она. — Вареньку! Он пришёл и забрал! Я не знала. Я его молила. Просто унес!

Я перестала дышать.

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Её отец! — мама почти выла. — Твой муж! Дима! Он пришёл и сказал, что он отец, что имеет право, что ты не имеешь права...

Земля ушла из-под ног.

Я прислонилась к стене подъезда. Мир поплыл перед глазами — дома, фонари, мамино заплаканное лицо — всё смешалось в одно серое пятно.

— Как? — прошептала я. — Как он мог? Куда?

— А он сказал, что он отец, — всхлипывала мама. — Что не лишён прав. Что имеет право забирать своего ребёнка.

Я закрыла глаза.

Дима. Он забрал Варю. Что же теперь делать?

— Тихо, мама, — сказала я, хотя голос предательски дрожал. — Тихо. Я сейчас.

Я достала телефон. Руки тряслись так, что я едва попала по экрану. Нашла номер Димы. Нажала вызов.

Гудки, казалось, тянулись вечность, словно издеваясь.

Наконец, в трубке щелкнуло.

— Алло? — его голос был спокойным, будничным. Как будто ничего не случилось.