Глава 15

Как иронична бывает судьба!

Вольфред не смог поговорить с отцом насчет нашей свадьбы в тот день.

Потому что король Северных стражей, Его величество Вольфмер скончался в своей постели после продолжительной болезни. Мне донесла зарёванная служанка. Сказала, весь дворец погрузился в скорбь и стенания. Но только не принц. Принц встретил новость гробовым молчанием. И ледяным спокойствием. Все слуги и придворные восхищаются стойкостью принца.

А впрочем…

Нет больше никакого принца.

Есть Его величество король Северных стражей Вольфред.

На Севере не устраивают долгих церемоний и нет такой силы, будь то религиозная или светская, которая была бы выше короля и потому могла бы «помазать» наследника на престол. Нет руки, из которой монарх получал бы официальную власть или которая бы его «свящала». Поэтому и церемонии коронации не приняты. Зачем? Великие лорды гордого Севера не нуждаются в том, чтобы кто-то подтверждал официально их власть перед народом. Они сами — власть.

А потому новый король становится королём тот час же, как прерывается нить жизни прежнего.

Суета, беготня, топот…

Я сижу в своей комнате и слушаю, как за стенами суетятся слуги. Ко мне никто не приходит, а я не чувствую в себе сил выйти. Что я должна говорить в такой ситуации? Что делать? Что… чувствовать?

Я должна бы чувствовать радость и мстительное удовлетворение. Что этот подонок наконец-то сдох.

А у меня на душе лишь пустота. И растерянность.

Я же так хотела этого! Так мечтала, что однажды справедливость восторжествует. Теперь словно вычеркнули одну из целей, ради которых я жила. И мне не пришлось прикладывать ни капли усилий, чтобы разделаться с этим исчадием зла — смерть сама прибрала к себе старого монстра. Но ни капли удовлетворения по этому поводу я не испытываю почему-то.

И вот сижу на краю своей постели в этом слишком нарядном серебряном платье, сцепив пальцы в замок, смотрю, как вечереющий сумрак скрадывает очертания предметов постепенно, и копаюсь в себе.

Что значит эта моя безучастность?

Я слишком слаба, и за долгие годы моя решимость отомстить стала меньше?

Я сама не заметила, как простила тех, кого прощать не имела права?

Или… мои цели изначально были лживыми, раз от их достижения на меня вовсе не снисходит долгожданный покой, как я надеялась?

А если так…

Какие ещё из моих целей не верны?

…От всех этих тяжких раздумий у меня совершенно разболелась голова.

А меж тем суета во Дворце постепенно стихла, умолк шум от присутствия множества людей. Черная беззвёздная ночь опустилась на это место, и почему-то я была уверена, что никакого Северного сияния в эту ночь не будет. Высшие силы не откроют волшебную дорогу для того, чтобы по ней прошла ещё одна душа. Для таких душ не открываются светлые пути, если есть только в мире ещё хоть капля справедливости.

Меня вдруг с головой накрыло одиночеством. Холодные мурашки побежали по голым рукам, и я зябко охватила себя за плечи. Казалось, я одна не сплю в этом огромном тёмном мире. Но я знала, что это не так.

И осознание этого вдруг «разморозило меня» и сдёрнуло с места. Ноги сами понесли — всё быстрее и быстрее. По длинным пустынным коридорам, мимо картин, задрапированных чёрной тканью, мимо пышных букетов белых, как девственный снег, лилий, источающих дурман.

Каким бы чудовищем ни был старый король, для Вольфа он — отец. А я знаю, каково терять близких. И не могу в такую минуту оставить его одного.

Витражная галерея. Изображения снежных псов на ней — будто часовые, торжественные и строгие.

Винтовая лестница.

В преддверие покоев принца… я всё ещё называю его мысленно принцем, никак не выходит перестроиться!.. Гроза приподнимает лохматую голову, убеждается, что это я, и сонно укладывает её обратно на лапы. У её бока сладкой булочкой дремлет щенок. Другой бок греет Гром. Она наконец-то стала пускать его ближе к малышу. Старший сын, Град, лениво зевает в дальнем углу комнаты, под столом, высовываясь из-под колченогого произведения столярного искусства более чем наполовину. Не помещается. Если вздумает встать, то встанет вместе со столом. Надеюсь, будет вылезать ползком, иначе ночную тишину обрушит страшный грохот. Впрочем, пёс не выказывает желания лишний раз шевелиться, и смежив веки, тоже плюхается башкой обратно. Сонная идиллия.

Почему же у меня на душе так неспокойно, что сердце словно отрастило крылья и хочет вылететь наружу?

О том, что надо бы постучаться, вспоминаю лишь после того, как робко толкаю дверь и она, скрипнув, пропускает меня в жарко натопленные покои. У него не заперто.

На Вольфреде всё тот же камзол, что и с утра — серый с серебром. Тоже не успел переодеться. Представляю, сколько было хлопот.

Сидит ко мне вполоборота. В любимом кресле у камина. То ли смотрит в огонь, погружённый в глубокие думы, то ли дремлет. Кисть красивой руки вольготно свисает с подлокотника, и я невольно залипаю на пальцах. Потом взгляд мой движется вверх и я вздрагиваю.

На нём корона его отца.

Белое золото и сапфиры. Острые пики. Хищные, агрессивные, остро заточенные, словно оружие. Корона Стражей севера так же опасна, как и те, кто её носят. Я не должна об этом забывать. Но забыв обо всём, медленно иду вперёд, аккуратно притворив за собою дверь.

— Закрой на ключ.

Останавливаюсь на мгновение, выполняю приказ Его величества. Значит, он ждал меня. И оставлял дверь открытой только для этого. Уверена почему-то, у этого подозрительного человека нет привычки забывать запереться.

— Как ты? Я пришла чтобы выразить свои…

— Думаю, по итогу он всё-таки разочаровался во мне.

В левой руке у Вольфреда бокал вина, и он покачивает его в ладони, задумчиво глядя на то, как искры кружатся в алом напитке.

— Почему ты так…

Он снова не даёт договорить. И я даже не уверена, что разговаривает сейчас со мной. Скорее вслух проговаривает наболевшее.

— Отец всегда хотел сделать из меня сильного, безукоризненного правителя Севера. Такого же холодного и безжалостного, как лютые северные морозы, что раскалывают деревья, останавливают реки и убивают любого неосторожного путника. Но что-то пошло не так. Помню наш последний с ним разговор. Он тогда сказал, что предпринимал все необходимые шаги, чтоб научить меня закону высшей целесообразности. Но я не оправдал ожиданий. Сказал, видимо, это влияние моей покойной матери.

Вольфред сжал бокал, и я испугалась, что хрусталь брызнет в разные стороны.

— Какое счастье, что ты пошёл в мать, — говорю тихо. И пугаюсь собственной откровенности. Но поздно жалеть о том, что сорвалось с языка. Слово — как птица. Выпустишь — не поймаешь.

А Вольф медленно поворачивает голову и смотрит, наконец-то, прямо на меня. И я вижу в его глазах такую застарелую боль, что мне хочется подойти и обнять его. И погладить по голове. Я вижу там, глубоко внутри, так глубоко, что никто и никогда этого не видел — маленького мальчика, который всего лишь всегда хотел, чтобы отец им гордился. Но так ни разу и не дождался ни единого слова одобрения. А вот теперь этот отец умер, и ясно, что так больше и не скажет.

— Тебе очень больно?

Делаю ещё шаг.

Мои ноги утыкаются в край пушистого белого ковра. И я колеблюсь — прежде чем ступить ещё шаг, нужно разуться, остаться босой.

Вольфред прикрывает на мгновение глаза… а когда открывает, я с удивлением вижу его потеплевший взгляд.

— Не стоит твоих волнений, Эльф. Я решил, что раз отец не видел во мне идеального сына, я тоже не буду слишком сильно убиваться от его смерти. Сказать по правде, я никогда так и не смог простить ему слёз матери от его бесконечных измен. Так что… обычай велит, чтобы траур по умершему королю был месяц. Но думаю, обойдемся неделей. Вряд ли у нашего народа столько слёз будет по кончине правителя, что семи дней окажется мало. Ну а по истечении недели… проведем свадебный обряд, как я планировал.

В смятении закусываю губу. Ворох противоречивых чувств охватывает меня, как и всегда, когда Вольфред вот так просто, как о чём-то само собой разумеющемся, заговаривает о нашей с ним свадьбе.

— Я забыл спросить. У тебя есть родственники, Эльф? Кто-то, кого ты хотела бы пригласить на торжество? Через порталы можно быстро устроить.

У меня сжимается сердце. В носу начинает щипать.

Качаю головой.

— Я круглая сирота.

Прячу взгляд, чтобы Вольф не прочитал там ничего.

А он долго молчит.

— Что ж… Похоже, наши соболезнования взаимны. Мне жаль тебя, моя храбрая девочка. Когда-нибудь расскажешь. Вижу по твоему лицу, что пока неподходящее время для таких разговоров.

Я киваю. Чувствую внутри жгучую благодарность за понимание. Сейчас я не смогла бы выстроить защитных стен, не смогла бы играть роль, если бы он стал допытываться об истине. И тогда один бог знает, к чему бы нас привели ночные разговоры.

После непродолжительного молчания Вольф добавляет.

— Хватит уже боли и горечи. И тебе, и мне. Пора забывать о прошлом. Завтра же объявим о помолвке. Не вижу смысла тянуть — и так весь двор уже знает, и полагаю длинные языки слуг и придворных разнесли далеко за пределы дворца весть о наших обручальных браслетах.

Ты делаешь вид, что улыбаешься.

Но кого ты хочешь обмануть, мой король?

— Тебе всё-таки очень больно, — шепчу тихо, вглядываясь в его лицо.

Улыбка тут же исчезает с этого красивого лица. Суровые и строгие черты, призрачный лёд в глазах. Затянутый дымкой воспоминаний. Он одновременно и здесь и не здесь сейчас — со мной и в том своём прошлом, где меня ещё не было. О котором я понятия не имею. Том прошлом, что выковало его таким, какой он есть. Том прошлом, где кроются ключи ко всем дверям и отгадки ко всем тайнам.

— Как бы то ни было, он был моим отцом. Матери больше нет. Брат живет далеко, у него своя семья. Это был мой единственный родной человек. Хорошо, что небеса послали ещё одного.

Эти его слова бьют меня куда-то глубоко, в то мое слабое и ранимое нутро, которое я так долго скрывала под бронёй. Тщательно возведённые годами стены, которыми я защищала сердце, дают трещину, осыпаются жалко мне под ноги. Я беззащитна и совершенно обнажена моя душа сейчас, и у меня нет абсолютно никакого оружия от его безжалостной честности.

— Останься со мной этой ночью, Эльф! Ты нужна мне. Не уходи. Какая разница, когда? Ты всё равно моя теперь. Мы связаны неразрывно. Останься!

Смотрит на меня так, что я слышу все непроизнесённые пока слова и признания. Они касаются моей безоружной души тёплым и бережным прикосновением.

И мне впервые в жизни не хочется думать. Лишь чувствовать. Потому что чувства, которые рождаются во мне в ответ — им совершенно невозможно противиться. Это что-то выше моих сил. Видит бог, я пыталась!

Но вот сейчас понимаю лишь одно.

Я не могу и не хочу лишаться этого мгновения рядом.

Неизвестно, что принесет нам завтрашний день. Вдруг не будет никогда больше такой ночи? И такого тепла. И такой нежности в твоих глазах — вдруг тоже больше никогда не будет?

Мой самый нежный.

Мой самый нежный враг.

Это тебе всё равно, когда брать свою женщину — в брачную ночь или в любое другое время, когда ты меня захотел. Ведь ты думаешь, что у нас впереди вся жизнь.

А для меня есть только эта ночь. Одна-единственная — когда ты ещё смотришь на меня так.

Так зачем отрицать очевидное?

Я устала бороться, как будто иду одна навстречу снежному шторму и пытаюсь его переупрямить.

Я люблю тебя.

Но ты никогда об этом не узнаешь.

И я отдам тебе всё, что у меня есть — принесу тебе в дар, не прося ничего взамен.

Разве что кроме твоей жизни.

Но это завтра.

А сегодня я хочу хотя бы раз позабыть обо всём. Выкинуть к чёрту все мысли из головы. И просто быть.

Аккуратно ложатся сиротливые ботинки на паркет. Мои обнажённые ступни делают шаг в пушистый белый мех.

— Я останусь.

Лёд в его глазах становится синим. Так глаза хищников вспыхивают в темноте, когда желанная добыча совсем близка.

Медленно ставит бокал с вином на каминную полку. Протягивает руку ко мне.

А я делаю ещё один шаг вперёд, чувствуя, как обнажённые ступни касаются белой шерсти ковра. Каждую шерстинку ощущаю щекотно и ярко. Будто чувствительность моей кожи увеличилась в разы. Всё тело вспыхивает — это внутри разгорается огонь. Тот же самый, что вижу в синих глазах. Это он зажёг его в моём теле, и теперь это пламя общее у нас на двоих. С каждым моим шагом в полутьме мерцают и переливаются искры на серебряном платье, отражают пламя камина.

Вольфред как будто не вполне ещё доверяет моим словам и тому, что я и правда решилась. Нетерпеливо тянется вперёд, хватает меня за талию, подталкивает к себе, усаживает на колени.

Смотрит пристально снизу вверх, и от того, как близко его лицо сейчас, и как близко то, что должно произойти между нами, меня охватывает нервозный трепет. Облизываю пересохшие губы. Осторожно кладу руки ему на плечи, провожу по ним, восхищаюсь их ширине и силе. Мои пальчики кажутся совсем маленькими и хрупкими на фоне этого великолепия. Хищная корона Северных стражей делает Вольфреда каким-то слегка чужим и непривычным, я робею.

Но кажется, Его величество решил не дать мне больше ни единого шанса колебаться, чтоб я не дай бог не сбежала снова. А значит, капкан следует поскорее захлопнуть. Поэтому Вольф не спрашивает меня ни о чём, не даёт сказать ни слова — а без лишних промедлений впивается мне в губы.

Целует так, что я совершенно теряю голову и уплываю куда-то за грань себя. Снова. Как это всегда бывало в его руках.

Я должна была их ненавидеть, эти руки. За то, что они совершили.

Я должна была — и ненавидела.

В какой момент моя ненависть сменилась чем-то совершенно противоположным?

— Э-э-эльф… — шепчет хрипло между поцелуями, и эта бархатная хрипотца заставляет моё сердце биться заполошной птичкой, а тело делает мягким, как глина. Вибрацией отзывается внизу позвоночника. — Э-э-эльф…

Губы прикусывают мочку моего уха, движутся по шее вниз, коротко и дерзко клеймя горячими прикосновениями. Я невольно изгибаю шею, подставляясь, чтоб ему было удобнее.

— Эльф… я чувствовал, что тебе не идёт имя Элизабет. Как тебя зовут на самом деле?

Прижимается губами к быстро-быстро бьющейся жилке на моей шее, останавливается там, пьёт мой пульс.

— Я… Это и правда моё настоящее… Эль… Сокращенное от… Тариэль… Мне повезло, что в детстве меня называли похожим с княжной именем. Потому что я чуть не провалилась, когда ты… называл меня «Элизабет», а я не среагировала на чужое…

Его тихий смех куда-то мне в шею. Очень трудно сосредоточиться. Пока отвечала на такой простой вопрос, раз десять теряла нить мысли. Потому что, не теряя времени даром, Вольфред один за другим неспешно расстёгивал ряд крючков на моей спине, добираясь до нижней сорочки.

— Тариэль… красиво. Просто музыка. Но Эльф мне нравится больше. Потому что так тебя называю только я.

Короткий взгляд мне в глаза. Мой прерывистый вздох. Не успеваю ответить очевидное, что он прав — да он и не ждёт ответа, и так его знает. А потому запускает пальцы мне в волосы на затылке, тянет к себе, тянет ниже… я не сразу понимаю, зачем.

Ещё одно его любимое место на моём теле.

Когда прикусывает острый кончик моего уха, я вскрикиваю. Это совершенно не возможно терпеть. И попытки увернуться не срабатывают. Место укуса зализывает дерзкий язык, обводит завитки ушной раковины. Вольф рычит от удовольствия. Мои слабые попытки трепыхаться только сильнее его заводят. Он прекрасно знает, как мне нравится, когда он целует там. Это удовольствие на грани боли. Это настолько прекрасно, что невозможно терпеть. Поэтому он заставляет меня терпеть, прижимая мои руки к бокам… заставляет умирать от того, какие сладкие чувства распространяются волнами по моему телу от столь изысканной ласки.

Когда слегка отстраняется и отпускает меня подышать, любуется тем, как я пытаюсь прийти в себя и восстановить дыхание — я вижу в его глазах столько нежности и страсти, что тревога и страх окончательно покидают меня.

Мы сцеплены взглядами, будто цепями. Больше не отводим глаз друг от друга.

Он смахивает шершавой ладонью с моего плеча бретельку платья.

Я повожу плечом, и сбрасываю вторую.

Вольфред неторопливо стягивает вниз лиф платья. Полупрозрачная ткань нижней рубашки совершенно не скрывает очертаний моей груди. И мне до смерти хочется, чтобы он поскорее её коснулся. Ощутить жар ладоней. Потерять голову от пьяных поцелуев. Но Вольфред не спешит.

Он делает всё медленно, неспешно, со вкусом, как будто не хочет испортить поспешностью наш первый раз, как будто и правда думает, что у нас с ним ещё целая жизнь впереди для безрассудной страсти.

А сегодня он решил подарить мне свою нежность.

Я никогда не подозревала, что в Северном волке её столько.

Любуется мной — каждой линией тела, которое обнажается постепенно в его умелых руках. Обе ладони кладёт мне на рёбра под грудью, почти касаясь нежных полушарий, и даже через сорочку меня обжигает жар его кожи. Ткань натягивается, обрисовывая очертания моего тела, тёмные пятна просвечивающихся сосков, напряжённых и почти болезненных, они словно молят о ласке. Я читаю восхищение в мерцающем льдистом взгляде, я горю в нём и плавлюсь. Даже не догадывалась, сколько наслаждения может доставить восхищение в глазах мужчины.

В кровать меня и не думает нести — будто боится, что стоит ему остановиться, прерваться хотя бы на эти три шага, и я еще, чего доброго, передумаю. Глупый! Я сегодня — в омут с головой. Сегодня делай со мной, что хочешь — только заставь забыть о завтрашнем дне.

И не нужна мне никакая кровать. Мне нравится и в кресле. Меня оно абсолютно всем устраивает.

Кровати — для принцесс. Кровати — для законных жён.

Не бывать никогда мне ни той, ни другой.

Да и какая к чёрту разница, когда и где гореть в его руках, под его губами, под его взглядом.

Вольфред снова не выдерживает первый.

Я запрокидываю голову, когда жадные губы приникают к моему обнажённому горлу. Острая дрожь по телу — симптом близкой опасности. Кажется, хищная корона Северных стражей едва не ранит мне шею. Острый шип у самой артерии — как и вся наша сумасшедшая близость, запретная, преступная для меня. Как и все мои чувства к нему — на самой острой грани, где одно неверное движение, и поранишься насмерть.

— Сними… корону! — шепчу, сжимая его плечи холодными пальцами. — Потому что сегодня ты мой. Мой, слышишь? Не король, не владыка Северных стражей, не знаменитый Северный волк, повелитель целого королевства… просто мой мужчина. Скажи, что это так! Я хочу забыть о том, кто ты.

И о том, что ты сделал.

Остро прищурившись, смеривает меня долгим взглядом. Моя просьба слишком дерзка?

А потом снимает корону и слегка изогнувшись, ставит её небрежно куда-то на пол, нам под ноги.

— Я твой, — говорит просто. А внутри меня вспыхивают звёзды.

Сама тянусь к его губам и целую. Такие поцелуи совсем другие на вкус. У меня кружится голова. Особенно, когда ноги теряют опору на миг — Вольфред подхватывает меня и усаживает на себя сверху, заставляет раздвинуть ноги. Это будоражит и заставляет всё внутри сладко трепетать в предвкушении. Я понятия не имею, что делать — но его руки знают точно. Направляют меня и ведут, не дают сомневаться и отступать.

Его ладони у меня под юбками — по нежной коже вверх. Нетерпеливо сжимает ягодицы. Закусываю губу, перед глазами уже пелена. Поднимает меня выше, мне приходится расставить ноги шире, чтобы удержаться в кресле, стоя на коленях. И ещё крепче вцепляться в широкие плечи.

Левой рукой продолжает придерживать меня под юбками, чтоб не свалилась, вминает пальцы в нежную кожу. А правая меж тем решительно рвёт вниз кружево моего декольте, которое оказывается как раз на уровне его лица. Кажется, волку надоело изображать осторожность, и он потерял терпение.

Нижняя сорочка — в клочья. Да и серебряное платье тоже испорчено бесповоротно, только мне не жаль.

У меня всё равно никогда больше не будет повода носить такие платья.

Его стон наслаждения, когда снова видит так приглянувшиеся ему части моего тела.

— М-м-м-м… само совершенство. Моё совершенство!

Моя маленькая грудь в его горсти, и я вскрикиваю от удовольствия, когда меж пальцев пропускает сосок и, склонившись, касается его языком.

Снова и снова — терзает, нежит, доводит до исступления.

— Моя. Наконец-то моя, — рычит принц… хотя, какой он теперь, к чёрту, принц! Надо заставить себя перестать уже так его называть, хотя это его имя въелось уже, кажется, в мою плоть и кровь. Стало частью моих кошмаров — и самых сладких грёз. Но больше ты не принц. Ты теперь больше, выше, сильнее.

Мой король.

Жаль, что ненадолго.

Жаль, что я никогда не стану твоей королевой.

Я бы хотела, чтобы мы встретились снова — в какой-нибудь другой жизни, на перекрестке миров, где мы не будем настолько чужими и чуждыми друг другу. Где между нами не будет прошлого. И крови. И клятв — страшных, непреложных, тех, которые даются в минуту, когда рвётся на части сердце и ты как будто стареешь сразу на целый век.

В следующей жизни я буду любить тебя безрассудно, без памяти, без остатка, я отдам тебе всё, что у меня есть, я рожу тебе детей, я подарю тебе свою душу.

Я буду верна без оглядки и стану глотки перегрызать твоим врагам, как волчица плечом к плечу со своей парой.

Но не в этой, мой нежный.

Но не в этой.

Склоняюсь и снова целую его сама. Касаюсь лица ладонями, наконец-то без страха зарываюсь пальцами в волосы. Они именно такие на ощупь, как я мечтала.

Расстёгиваю медленно, не торопясь, каждую застёжку его камзола — а он смотрит на меня горящим взглядом, откинувшись на спинку кресла, и покорен моим рукам. Эта покорность такого большого и сильного мужчины пьянит меня больше всякого вина.

Заставляю снять камзол, и рубашку тоже — хочу видеть каждый мускул на его теле, хочу видеть его всего.

Но его нетерпение снова срывает плотину самообладания, и мои руки отбрасывают нетерпеливо, чтоб не мешала, чтоб не путалась — когда жаркие ладони снова ныряют мне под юбки для того, чтобы порвать бельё.

Приподнимают, тянут к себе… слишком долго, слишком долго мы были так далеко друг от друга — что теперь почти больно, как хочется ближе… ближе до конца…

Закрываю глаза. Границы стёрты, больше нет их. Я вся — как то ночное бескрайнее небо над нами. Вмещаю в себя целую Вселенную.

И мой вскрик, его стон, наши переплетённые тени на стенах превращают зимнюю ночь в колдовскую мистерию.

Обрывки платья сковывают мне руки, но мы не можем остановиться даже на миг, чтобы раздеться до конца. Мы слишком спешим, нам слишком мало — друг друга, вечности, нашей любви одной на двоих. В которой мы так и не признались друг другу.

Падаю ему на грудь, прижимаюсь, ловлю резкий ритм сумасшедших движений. Благословляю боль, которая хоть как-то отвлекает от боли в моей душе — а она намного, намного сильней.

Предательница.

Больше всего на свете ты ненавидишь предательство, сказал ты мне однажды.

И в этот ночной миг я отдаю тебе своё тело и свою душу — но продолжаю предавать.

Ловлю губами капли солёного пота на коже.

Его хриплые стоны и короткие яростные поцелуи, моё тело плавится в его руках, растекается по нему, мы становимся единым целым. Жар камина обжигает моё правое плечо.

— Моя… — удовлетворённо выдыхает Вольфред мне на ухо, прижав к себе в последний раз, когда, содрогнувшись, достигает высшей точки нашего с ним безумия.

И мы сидим так бесконечно долго, врастаем друг друга телами и душами. Он прижимает меня к себе сильными руками, путая пальцы в моих волосах — и я отдала бы всё, что угодно, лишь бы никогда не просыпаться из этого сна к беспощадно жестокой реальности.

Кажется, и правда начинаю проваливаться в сон.

Слабо мычу что-то протестующе, когда меня поднимают на руки и тащат в постель. Остатки серебряного платья блестящей лужицей стекли на пол.

Под тёплым одеялом я прижата к чему-то большому, горячему и обнажённому — и каждый дюйм моего тела наполнен расслабленной негой. Так хорошо и идеально сейчас, что осталось всего одно-единственное желание — прижаться ещё, как можно теснее, как можно ближе.

Тычусь носом ему в грудь, как котёнок, и замираю так. Запах его разгорячённой кожи — самый вкусный на свете запах.

Долгий поцелуй мне в висок.

— Я передумал, Эльф. Свадьба состоится завтра же вечером. Я теперь король и никто мне не запретит. Хочу перед всем миром заявить, что ты — моя жена. Чтобы у тебя больше не было ни единого аргумента убегать от меня в свою постель. Твоё место теперь пожизненно в моей.

От шока сон слетает с меня в мгновение ока.

Я так надеялась, что у нас будет хотя бы эта неделя!

Я не ждала, я не готовилась, я не думала, что это будет так скоро!

Лениво чертя какие-то знаки на моей обнажённой спине, Вольфред добавляет:

— Есть ещё причина, хоть и менее важная. Я опасаюсь, что кто-то попытается вмешаться, когда мы официально заявим о себе миру как о паре. Ведь наверняка есть ещё люди, которые знают твою тайну? Арнульфу я рот заткнул, он осознаёт, кому теперь служит. Но вот надменным лордам Севера вряд ли придётся по нраву королева-поломойка, если вся правда всплывёт на поверхность. Так что лучше провести свадебный обряд прежде, чем кто-нибудь пустит слух. После того, как нас соединят Духи, никто больше не сможет ничего сделать.

Я молчу, и он думает, что в знак согласия.

Медленно засыпает, не переставая прижимать к себе.

Но когда его дыхание окончательно выравнивается и становится сонным, я выпутываюсь из объятий.

Голова кружится, всё тело ноет и пульсирует в самых неожиданных местах, ноги не держат, пальцы дрожат… из меня словно выдернули стержень и превратили в довольный и очень сладкий кисель.

Но я беру себя в руки кое-как, нащупываю в темноте обрывки платья и задерживая дыхание каждый раз, как мне кажется, что Вольф начинает просыпаться, с трудом напяливаю на себя мятую и выстывшую одежду. Камин совсем догорел, угли слабо алеют в ночной тьме. Но почти наощупь мне удаётся найти ботинки, не проткнуть себя насквозь, наступив на корону, и даже добрести за дверь, ничего не опрокинув.

Я не могу.

Просто не могу.

Не чувствую себя вправе засыпать рядом с ним. Это высшее доверие, это знак полной принадлежности мужчине — делить с ним сон. Когда он не ждёт от тебя опасности, всецело раскрывается и так беззащитен…

Гроза провожает меня понимающим взглядом, в котором, кажется, отражается вечность, когда я прохожу мимо неё быстрым шагом, а потом срываюсь на бег.

Быстрее, быстрее, быстрее!

По винтовой лестнице башни, рискуя сорваться вниз и переломать себе шею.

По длинному коридору — и разноцветные пятна витражей сливаются в одну многоцветную мешанину. Перед глазами пелена, не хватает дыхания. Всё моё тело ещё помнит его руки и губы… каждое прикосновение, каждое движение, каждый вдох, каждый стон, каждый крик.

Меня рвёт надвое.

Душу напополам, до кровоточащего разрыва посередине, наживую.

Две клятвы, данные мной.

Одна — моим телом и душой. Когда я подарила себя тебе без остатка.

Мой король, мой бог, моя единственная, отныне и навсегда, любовь.

Другая клятва — моим пронзённым насквозь сердцем, чёрным от горя. Много лет назад, над могилами моих родителей и моей младшей сестры. Убитых твоими собственными руками. Теми руками, которые сжимали и ласкали меня этой проклятой, этой благословенной ночью.

Мой враг, демон моих ночей, чудовище, убийца.

Меня рвёт надвое. И каждая из половин меня тихо умирает сейчас, корчась от боли. Потому что в попытке найти хоть какой-то правильный выход… в результате я предала их всех. И Вольфреда. И родителей. И Ласси.

Слёзы душат. Я глотаю солёные капли, когда падаю плечом на холодную каменную стену очередного пустынного коридора, едва освещённого призрачными огнями факелов.

Виски пронзает острая боль.

Я слишком долго отказывалась вспоминать. Но этой ночью сломала слишком много стен, и вот теперь сопротивляться бесполезно. Воспоминания обрушиваются на меня — жестокие, безжалостные.

О том дне, когда я потеряла всё.