Глава 4

Он отрывает меня от земли и впивается в губы. Жадно, грубо, как голодный волк, который вонзает клыки в податливую, ничего не ожидающую добычу.

Я совершенно теряюсь и не понимаю, что происходит и как реагировать. Что-то мычу возмущенно, вот только протесты быстро затыкаются. Настырные руки пробегают по моей спине вниз, прижимают ближе.

Пытаюсь вытолкнуть его язык своим.

Но принца это лишь раззадоривает. Рычит мне тихо прямо в губы.

Изо всех сил толкаю его обеими ладонями в грудь. Он обнимает сильнее, крепче — так, что уже не оставляет места между нами — ни дюйма, так, что не оставляет мне места даже для вдоха.

Вдох у нас теперь один на двоих.

В бессильной злости кусаю его за нижнюю губу. Чувствую привкус крови. Чужой крови. Его.

Низкое рычание довольного зверя снова вибрирует в нашем поцелуе.

Он ненормальный. Совершенно сумасшедший.

Но…

Это словно заразная болезнь — которой он заражает и меня.

Я просто не понимаю, когда и как это происходит. Я совершенно теряюсь во времени, в пространстве, в своей жизни, в себе. Не замечаю границу, перешагнув которую, уже перестаю себе принадлежать.

Меня словно кинули в бурную реку, полную острых скал и опасных водоворотов — и сказали, плыви! Берег левый — моё прошлое, на котором я оставила все, что было мне когда-то дорого, всё, что только держало меня на этом свете. Берег правый — будущее, которое скрыто пеленой непроницаемого тумана, и я понятия не имею, что меня там ждет. А я все барахтаюсь и пытаюсь выплыть, я почти тону в своём настоящем, где твёрдой почвы под ногами больше совершенно не осталось.

Но постепенно и левый, и правый берег исчезают из виду.

Остается только глубокая, спокойная вода.

И на поверхности меня держат чужие руки. И не дают задохнуться чужие губы, которые вдыхают в меня жизнь и воздух.

Наш невыносимо долгий, бесконечный поцелуй становится плавным, как неспешная река. И наконец, почва под ногами тоже появляется — когда меня осторожно ставят на землю, а он отрывается, наконец, от моих губ.

Несколько растянувшихся во времени мгновений я растерянно смотрю ему в глаза. Странно серьёзные, тёмные как зимний океан. Пока окружающий мир, наконец-то, начинает приобретать привычные очертания и приходит осознание, кто я, и где нахожусь.

И кто он — этот мужчина, который только что с таким жаром меня… целовал.

Принц Вольфред убирает руки, и стирает тыльной стороной ладони каплю крови с губ.

— Хочу… официально вам заявить, миледи. Это был самый крышесносный поцелуй за всю мою жизнь.

Красиво очерченные губы изгибает улыбка. Я теперь знаю каждую линию этих губ.

— Поэтому, пока вы не опомнились и в очередной раз не дали мне по морде, я, пожалуй, удалюсь. Хочу сохранить этот миг в памяти именно таким… во всей его идеальности.

Он откланивается, и, прожигая меня на прощание взглядом, уходит прочь.

Я продолжаю просто стоять и тупо пялиться в широкую спину.

А потом прижимаю ладонь к губам.

Господи…

Что же я натворила? Что же я, черт подери, сейчас сделала⁈ Я позволила сорвать первый в жизни поцелуй с моих губ этому негодяю, этому чокнутому мерзавцу, этому…

Я судорожно закачала головой, как будто собиралась отрицать очевидное. Как будто если крепко-крепко зажмуриться, можно повернуть время вспять — и оттолкнуть, убежать, ударить, убить, в конце концов… А мои боевые инстинкты⁈ Мои женские инстинкты, пёс их возьми, которые столько раз позволяли вовремя предугадывать и отбивать поползновения похотливых мужиков, которых за всю свою жизнь я встречала немало? Они-то где были, почему не предупредили, почему не среагировали на намерения этого подлого принца⁈

Правильно он ушёл. Сейчас я была так зла на него — и на себя! — что без колебаний пустила бы в ход любое оружие, которое оказалось бы под рукой. Я бы ему голову отрезала! Вот у кого инстинкт самосохранения работает на все сто!

Моя грудь вздымалась, с губ срывались проклятия, вряд ли приличные для уст благовоспитанной княжны. Но мне-то что до того, что там приличествует княжнам⁈

От упрямого бессилия я обернулась и ударила растущее посреди сада дерево. Хотя уж оно-то было точно ни в чем не виновато. Да и костяшки в кровь в очередной раз о горбатую, в трещинах, кору было разбивать не очень приятно. Но эта боль отрезвила и хоть немного утихомирила шторм из ярости и ненависти, бушующий в моей душе в этот момент.

Укачивая многострадальную руку, я попыталась трезво мыслить. Хоть как-то себя успокоить. Ведь, действительно, что такого ужасного произошло? Это, наверное, даже хорошо — всё, что случилось. Ведь так я подтвердила легенду, что я всего лишь претендентка на ледяное сердце этого… принца. Да к тому же, судя по всему, продвинулась вперед в деле завоевания его симпатий.

И все же… успокоиться не получалось.

Ты же не дура, Эль!

Ты прекрасно понимаешь, что такого ужасного на самом деле произошло сейчас, да?

Правда в том, что на твоих губах до сих пор горит вкус его кожи.

Правда в том, что тебе не хотелось, чтобы этот поцелуй когда-либо заканчивался.

Правда в том, что тебе безумно понравилось в надёжном кольце его рук.

А потом целый день я самым позорным образом прячусь в своей комнате, чтобы ни за что, никаким образом, ни по какой случайности не встретиться больше с принцем.

Господи, какой стыд! Даже не подозревала, что могу быть такой трусихой. Я!

Прошлой ночью нервничала тоже и почти не спала, поэтому в сон меня начинает клонить рано. Решаю, что это отличный предлог поскорее запереть дверь и отгородиться от реальности до самого утра. Той самой голубоглазой реальности, которая хищно бродит где-то по дворцу и наверняка, довольно облизывается, предвкушая какое-нибудь очередное «испытание».

Чувствую себя паршиво.

Я действительно, самая настоящая предательница — только не его, не моего врага, а себя самой. И своего прошлого. Своих клятв. Своих снов, в которых до сих пор иногда слышу крики, вижу зимний заснеженный лес до неба и синие отблески магии в нём… после которых крики стихают и наступает леденящая душу тишина.

Я давно не видела этих снов, но почему-то не сомневаюсь, что сегодня они снова ко мне придут.

Когда ложусь в постель, меня бьёт крупная дрожь. Тонкая сорочка не спасает от кусачего холода, который в этом дворце, кажется, пропитывает сами стены. Гашу свечи, натягиваю тяжёлое одеяло повыше… на всякий случай зажимаю в руке верный нож, смыкаю пальцы на рукояти. С ним мне спокойнее. Понимаю, что это детский совершенно поступок — так ребёнок цепляется в плюшевого мишку, чтоб не напугало чудище, живущее под кроватью.

Что ж, у разных детей разные игрушки. Только жаль, что моих чудовищ так просто не напугаешь.

Сон впивается в меня когтями, рвёт душу, посыпает солью старые раны. Когда сползаю в него — обречённо, словно уходя под лёд с головой — в голове пульсирует одна и та же мысль.

Предательница. Предательница. Предательница.

Ты предала нас. Предала нашу память.

Как ты посмела? Покориться губам, что произносили заклинание.

Как ты посмела? Покориться рукам, что извергли синий поток на спящий лес.

Как ты посмела?

Чувствовать к нему хоть что-то, кроме ненависти.

* * *

Глубокой ночью ледяные воды выпускают меня из смертельных объятий ненадолго.

Чтобы сквозь мутное забытьё увидеть, как приоткрывается тихо дверь. Проклятый призрак снова сломал замки. А в том состоянии, в каком я была, совершенно забыла хоть что-либо придвинуть. И мне не нужен дар предвидения, чтобы предсказать, кто явится на пороге.

Конечно же.

Входит медленно, не скрываясь, с ленивой грацией уверенного в себе хищника. Постояв в раздумьях, толкает ладонью дверь и прикрывает её за собой. Вечный спутник, огромный белый пёс следует за ним по пятам, проскальзывает в дверь и вьётся вокруг хозяина, беспокойно поскуливая. Зачем он привёл сюда с собою пса?

Луна льёт голубоватый потусторонний свет в окна. Сегодня полнолуние.

На нем белая рубашка с распахнутым воротом, заправленная в бриджи. Светлые волосы серебристым пятном — собраны у висков небрежно. Непроницаемое, отстранённо-задумчивое выражение холёного лица. В ночной темноте он как призрак, который явился ко мне. Призрак из моего прошлого. А ведь его надменное выражение почти не изменилось с тех пор! Сейчас вижу это отчётливо. Или образы из прошлого слились воедино с настоящим, и я уже не понимаю, по какую сторону черты нахожусь?..

Не могу пошевелиться, не могу двинуть даже пальцем. Я всё ещё скована, заморожена, в плену иных дорог. Как будто разум не вернулся в тело после блуждания по заснеженным тропам.

Руки откинуты на подушки, одеяло сползло до талии. Волосы вчера даже в косу не сплела, не было сил — и теперь спутанные тёмные пряди липнут к лицу, губам. Я металась во сне.

Идёт к моей постели медленно.

Моё тело по-прежнему тяжело и неподвижно, будто камень.

Садится рядом, не отрывая пристального взгляда от моего лица. Скрип постели. В ночной полутьме льдистые глаза темны, почти черны. Склоняется ниже — хищной тенью, распростёртой надо мной. Лунное серебро волос.

Ещё ниже — к моему лицу.

Все, что есть, силы, до самого донышка — зачерпнуть для того, чтобы вырваться, наконец-то, из проклятого оцепенения.

Больше — никогда!

Больше — не позволю.

— … Хм. Эльф. Гром беспокоился и звал, я отправился проверить. Ты кричала во сне — я даже в коридоре слышал. И я, конечно, всё понимаю… но не будешь ли ты так любезна убрать нож от моего горла?

На лице принца не дрогнул ни единый мускул.

Смотрит так же невозмутимо и ждёт — как будто попросил солонку передать за ужином.

Его лицо, и серебряный блик моего клинка — первое, что выплывает из мутного тумана, в котором барахтался мой заблудившийся разум.

Не могу дышать. Весь мир сузился до этого облика, словно прямиком из моих кошмаров.

А может, закончить всё прямо сейчас? Всего одно движение. Алое на белом. Смерть — в обмен на смерть.

И быть может, тогда мои кошмары прекратятся.

Вздыхает коротко. А потом протягивает пальцы к моему лицу и осторожно убирает прилипшую прядь. Сжимаю рукоять крепче. Этот идиот по-прежнему как будто не замечает приставленного к горлу смертоносного клинка.

— У самых колючих роз всегда самые нежные лепестки. Чего ты на самом деле так боишься, мой храбрый Эльф? Ты ведь далеко не такая сильная, как хочешь казаться. Тебе тоже нужна защита. Хочешь, я дам её тебе?

Костяшками пальцев — по щеке вниз, едва касаясь. Слишком нежным жестом, невозможным для такого, как он.

Он враг.

Мой враг.

У меня к нему нет и не может быть ничего, кроме ненависти.

У него ко мне нет и не может быть нежности.

Ну же!

Ну же, Эль. Всего одно, последнее движение. И быть может, тогда ты станешь свободна.

Или твоё сердце прекратит биться тоже.

Вольфред аккуратно смыкает жёсткие горячие пальцы на моём запястье, отодвигает нож, он выпадает из моей ладони.

— Вот так. Умница.

Небрежно отбрасывает клинок в сторону. Глухой стук где-то на полу. Я лишилась последней защиты. Прижимает обе мои руки к подушке по сторонам от головы. Мои запястья — в оковах сильных пальцев.

— А теперь признавайся. Что за кошмар тебе снился, Эльф? Скажи. Чтобы защитить, я должен знать, от чего.

Ты. Мне снился ты. Мой единственный и самый страшный кошмар.

Подаётся ближе.

На мгновение показалось, что сейчас Вольфред снова меня поцелует. Но он лишь прошёлся тёмным мерцающим взглядом по моему лицу, шее, рвано вздымающейся груди… Я не сопротивляюсь, мои руки безвольны. Из меня будто выпили всю волю. Ведь я так и не смогла решиться. И памятником моему бессилию — едва заметная алая царапина на шее принца.

Он теперь может делать со мной, что захочет — может казнить за покушение на венценосную особу. Может придумать очередное из бессчетного количества своих издевательств… но он продолжает держать мои руки в своих и смотреть непроницаемым взглядом, так, будто хочет влезть мне под кожу и узнать, чем я дышу.

Чего ты хочешь от меня, принц?

В таком состоянии ты можешь взять от меня всё, что угодно. Я не способна сейчас сопротивляться.

Чего ты хочешь?

Мои губы, моё тело, мою душу?

Не имеет значения.

Ты уже отнял у меня всё.

Его пальцы украдкой гладят мои запястья там, где под кожей так быстро бьётся пульс.

— Мне остаться? Со мной ты не будешь ничего бояться, Эльф, обещаю!

Ничего не отвечаю ему. По-прежнему смотрю в пустоту невидящими глазами.

Он ждёт моего ответа, но так и не получает его. Я так беззащитна сейчас, что меня можно брать голыми руками. Но принц почему-то решает сегодня поиграть в благородство.

Разжимает оковы пальцев. Встаёт с моей постели. И мне становится ещё холодней.

— Что ж. Если захотите поговорить, я всегда готов выслушать. Спокойной ночи, княжна.

Снова говорит отстранённо и замкнуто, и я вижу привычную маску ледяного принца Северных стражей. Это хорошо. К такому Вольфреду я привыкла. Такого мне проще ненавидеть.

— Оставлю с вами Грома.

Собака запрыгивает на постель и прижимается ко мне мохнатым боком, шумно дышит в темноте. Кое-как двигаю непослушным телом, поворачиваюсь, сжимаюсь в клубок. Вцепляюсь в лохматую шерсть заледеневшими пальцами и теперь только чувствую, что начинаю успокаиваться. И всё равно сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Принц медлит на пороге, смотрит на меня. А потом кивает куда-то в сторону.

— Я знал, что она тебе понравится.

Вспыхиваю и понимаю, что готова провалиться под землю от жгучего стыда. И вовсе не от этого случайного «ты», которое то и дело срывается с его губ.

Он не должен был её увидеть!

Свою розу, аккуратно поставленную в наполненный водой кувшин — на моей прикроватной тумбочке.

— В следующий раз нарву охапку.

Тихо выходит и беззвучно прикрывает за собой дверь. А я обнимаю Грома, утыкаюсь лицом в тёплый собачий бок и засыпаю снова.

Больше этой ночью меня не мучают кошмары.

На следующий день просыпаюсь ближе к полудню. Так долго бездельничать непривычно. Наверное, впервые в жизни просто лежу и смотрю в окно. И меня никто не трогает. В голове странная пустота. Ни единой мысли.

Вздрагиваю от стука в дверь, но быстро расслабляюсь.

Это не он. Он никогда не утруждает себя стуком.

Это служанка. Приносит еду прямо в комнату, старательно отводит глаза. Неужели обо мне тут уже пошла слава, как о любовнице принца? Ставит поднос на край постели и быстренько ретируется, когда снежный пёс тянет морду в ту сторону, проявляя интерес к содержимому. Не раз замечала, что все во дворце, хоть и относятся с пиететом к хозяйским псам, одновременно их побаиваются. У меня же чудесные звери вызывают восхищенный трепет. В отличие от их хозяина. В его присутствии трепет у меня возникает, как правило, от желания оторвать ему голову. Жаль, прошлой ночью упустила такой удобный момент.

Аппетита нет, поэтому отдаю собаке право рыться в тарелках. Она стягивает блинчик, вылакивает сливочник, опрокинув его напоследок, булочки исчезают с подноса в два укуса. Бросает на меня укоризненный взгляд, как будто спрашивает: «и это всё? А где мясо?»

— Иди, иди! — вздыхаю и показываю рукой на дверь. — Там тебя покормят нормально.

Лизнув на прощание в щёку длинным языком, пёс спрыгивает с постели, оставляя вмятину и клочки белой шерсти, и толкая лапами створку двери, убегает прочь.

А я откидываюсь на подушках и засыпаю снова. Меня никто больше не беспокоит. Как будто дан приказ.

К вечеру просыпаюсь. С удивлением, но как-то отстранённо отмечаю, что за окном совсем стемнело. Ранние северные вечера…

Мне нужно взять себя в руки и выйти. Хватит отсиживаться.

Кое-как умываюсь, привожу себя в порядок, одеваюсь. Движения вялые, заторможенные. Да что с тобой, девочка?

Несколько раз подхожу к двери, берусь за ручку и отступаю снова. Что я скажу, когда его увижу? Что скажет — а важнее, что сделает, — он?

Ругаю себя за своё поведение последними словами. Сколько раз с момента приезда я вела себя, как трусливая дура? Если так вдуматься, это принцу приходилось бегать за мной, а не мне за ним. А ведь предполагалось, что это он станет моей дичью, а не наоборот. Когда всё так поменялось?

Велик соблазн остаться и отсидеться ещё денёк в комнате. Мало ли, вдруг княжна Лемарена приболела? Имеет право.

Но у меня с детства железное здоровье, никогда не простужалась даже. Возможно потому, что слишком долго была одна и знала, что некому будет лечить. Если что, подыхать будешь под забором и в полном одиночестве. Такие вещи как-то не располагают часто болеть.

Рычу от злости на себя и буквально силой заставляю надавить на проклятую ручку.

Я. Не. Стану. Бояться. Встречи с ним.

* * *

В длинных коридорах пусто. В такой час в огромном дворце почти никого. Гостей сегодня не принимали, слуги уже, видимо, ушли отдыхать.

Мой организм намекает, что он полностью солидарен с Громом и пожалуй, неплохо бы найти какого-то мяса. А значит, придётся искать кухню. Да где в этом лабиринте может быть кухня⁈

Иду всё дальше и вниз. Постепенно понимаю, что скорее всего, иду не туда — потому что на моём пути начинают попадаться стражники, стоящие по обе стороны от дверей. Не раз и не два. Чем дальше иду, тем чаще. А спросить, где у вас тут кухня, у этих железных истуканов как-то неловко.

Тем более, что завидев меня, они едва ощутимо напрягаются, окидывают меня цепкими профессиональными взглядами, от чего невольно покрывается мурашками спина и распрямляются плечи — но пропускают дальше без звука. Тоже дан приказ? Такое благорасположение с их стороны вряд ли обусловлено халатностью.

Наконец, попадаю в длинную галерею, по обе стороны которой — ряды сводчатых окон в пол. И тут только узнаю место. Да, я забрела совершенно не туда! Это дальняя часть дворца, смежная с часовой башней. Видела эту галерею и эту башню снаружи, когда только приехала. Отметила для себя красоту циферблата с длинными фигурными стрелками. И суровую прелесть массивных витражей, на которых по синему снегу изображены были белые псы.

Даже странно, что за всё время, что иду по дворцу, ни разу не встретила ни одного. Видимо, хозяина в этот час тоже нет рядом, они же вечно отираются где-то поблизости с Вольфредом. Это приободряет, и решаю осмотреться дальше. Кто знает, когда и как мне пригодится эта информация.

Лунный свет льётся сквозь витражи, бросает призрачную сеть бликов на пол. Я иду тихо, едва слышно ступаю, и почему-то чувствую благоговение. Вряд ли обычных гостей сюда пускают.

Возле одного из витражей останавливаюсь, как вкопанная. Долго не могу понять, что привлекло внимание. Потом до меня доходит.

Белый пёс изображён сидящим на огромном сером валуне, подняв морду к полной луне на тёмно-синем небе.

А на камне — руна. Я знаю эту руну. Я такую видела. Три наложенных друг на друга треугольника. Валькнут.

Это совпадение слишком невероятно, чтобы у меня в голове было хоть одно-единственное этому объяснение. Надеюсь, в будущем получу какие-то зацепки. Ну, или прямо спрошу Магистра, когда вернусь. В конце концов, именно такая вытатуирована на тыльной стороне его запястья.

В самом конце галереи — открытый проход в часовую башню. Я уже узнаю характерную шестигранную форму стен. В темноте уходит куда-то вверх и вниз бесконечная винтовая лестница, пронизывающая, наверное, всю башню сверху донизу. Понимаю, что безумно хочется узнать, что там. Страшные тайны королевской семьи… не убьют же меня за любопытство? Скажу, заблудилась. Тем более, и врать не придётся.

Продолжаю медленное движение вперёд… но тут слышу гулкий собачий «ваф», который эхом отражается от каменных стен далеко впереди.

— Что… такое?..

Этот голос я узнаю тоже. Застываю как вкопанная. Хочется развернуться и позорно бежать, но почему-то стою и жду.

А принц поднимается по лестнице… странной нетвёрдой походкой. Пошатывается, теряет равновесие, падает плечом на стену возле самого проёма. Тяжело дышит, опустив глаза, и меня не замечает.

Гром встает на задние лапы, беспокойно кладёт передние хозяину на грудь. Тот морщится и отпихивает собачью морду.

Мой первый порыв — ничего не спрашивать. Развернуться и уйти. Какое мне дело, что там с этим ублюдком?

Потом что-то толкает вперед. Скорее всего, инстинкт целителя. Останавливаюсь в десяти шагах. Приближаться к этому чудовищу совершенно точно не горю желанием.

— Вам плохо?

Он как будто не слышит. Грудь вздымается, дыхание хриплое. Принц снова в простой белой рубашке, вымокшей от пота. Испарина на бледном лбу. Он отталкивается с видимым трудом от стены ладонью и поворачивает голову. С трудом фокусируется на моём лице тяжёлым, мутным взглядом.

— А, Эльф… далеко же ты забрела. Заблудилась? Или искала мои покои? Если так, то… вверх по лестнице… до самой крыши.

— Вам плохо? — С нажимом повторяю второй раз. Слышу же, что говорит с трудом. Хотя даже в таком состоянии не упускает случая, чтобы взбесить меня и вогнать в краску одновременно.

— Ничего страшного. Перебрал… немного на пиру.

Злюсь на себя за то, что проявила такое глупое, неуместное беспокойство. Да как я вообще могла подумать, что этому развратнику нужна моя помощь! Небось и возвращается из компании каких-нибудь дамочек… облегчённой морали. Подхватываю юбки, разворачиваюсь на пятках и ухожу прочь по галерее.

Слыша, как за спиной тяжёлое дыхание и беспокойное поскуливание отражаются от гулких стен.

И лекарская совесть больше совершенно не мучает. Будет голова у него с похмелья болеть — обратится к придворному лекарю. Наверняка, не впервой.