Глава 5

Когда врываюсь обратно к себе в покои, первое желание — вышвырнуть-таки розу за окно.

Почему, как у этого человека получается будить во мне самые низкие, самые чёрные эмоции? Так, что я совершенно перестаю быть собой. Теряю привычное душевное равновесие, которое столько лет воспитывала в себе, подражая вековым дубам в лесу, наблюдая за величественно текущими по небу облаками, впитывая молчание гор.

Природа сама излечивает любые нанесенные ей раны.

Я должна быть, как эти горы, что гасят эхо. Я должна быть, как река, на которой не видны удары. Я должна быть, как лес, что возрождается из пепелища.

Открыла глаза.

Что ж. Привычная формула успокоила. Образы шумящих дубрав, гор и рек моей родины, Вечного Леса, вызвали где-то внутри лёгкую боль, но привычно вернули душевное равновесие.

Я подошла к розе и осторожно погладила белый бархат лепестков. Красиво, всё же. Творения человеческих рук могут быть столь же прекрасны, что и творения природы. Или намного, намного более ужасны.

— Бедный мальчик!

Я подпрыгнула на месте и едва не столкнула кувшин.

— Когда-нибудь это убьёт его. Если он не перестанет.

Люсинда наполовину выскользнула из потолка и свесившись надо мной, задумчиво пялилась на розу.

— Чего перестанет? Что кого убьёт? Попойки — принца? Да, пьянство никого ещё до добра не доводило, — я взяла себя в руки и равнодушно отошла от цветка.

Призрак вздыхает и, высовывась до самого туманного шлейфа, что у неё вместо ног, начинает кружить у меня над головой. Шея затекает разговаривать с ней, поэтому плюхаюсь на постель, скидываю башмаки и разминаю ногу в щиколотке, морщась. Слишком резво убегала по галерее.

Люсинда страдальчески вздыхает и продолжает меня донимать. Тем у нее для разговоров нету больше, что ли? Как ни встретимся — всё принц, принц, принц… тьфу.

— Жалко его! Бедный мальчик всегда был так одинок. Отец ему не дарил и крохи тепла. Вольфмер не любил никого и ничего, теперь-то я это понимаю. Мать вечно в себе и в своих страданиях… Он так расстраивался, когда она плакала! Но не знал, как утешить… С ним были только его собаки.

— У него ещё младший брат есть, я слышала.

Меня не проймут эти слезливые разговоры. Куда не плюнь, у каждого маньяка и морального урода сплошь родители во всём виноваты, да детство несчастное. Как будто это всё искупает.

Что мне до его детства? У меня самой было… похлеще. Я ж от этого не вламываюсь ночами в чужие покои в поисках того, кто бы скрасил моё одиночество. И по всяким там попойкам не шляюсь.

— Парнишка появился позже. Дерек — бастард. Вольфмер сделал ребёночка какой-то прачке, представляешь? — вздохнула Люсинда. — Никогда не умел держать при себе руки.

— Сыночек пошёл весь в отца, — буркнула я. — И вообще, не старайся вызвать у меня жалость. Сама мне рассказывала о любовных похождениях принца! Вряд ли ему давали долго маяться в одиночестве.

Призрак подлетела ближе, взглянула участливо мне в лицо. От Люсинды неожиданно повеяло осенним холодом, сырым могильным ветром, запахом земли и прелой листвы. Я невольно отпрянула.

— Наивное дитя! Он никого из этих женщин не любил. Да и они его вряд ли. А каждому человеку нужен кто-то, для кого он будет единственным.

Я смутилась и решила ответить той же монетой.

— Ты его так жалеешь, потому что была одной из тех дур? За что он тебя в окошко выкинул, а, рассказывай? Или он тебя как-то по-другому угробил?..

— Фи, какая бестактность! — возмутилась до глубины души призрак, скрестила руки на груди обиженным жестом и ввинтилась в потолок.

Я устало потёрла лоб…

И едва не подскочила, когда прямо из воздуха мне на колени упала узкая трубочка свитка.

Долго держала в руках, и отчего-то ужасно не хотелось разворачивать.

«Ты давно не выходила на связь. Ждём отчета. Как тебе удалось продвинуться в нашем деле?»

Я закусила губу. Достала походный письменный набор. Обмакнула перо в чернила из тонкой стеклянной чернильницы. Занесла его над свитком…

Как описать то, что происходит со мной?

Они спрашивают, как я продвинулась?..

Перед закрытыми глазами — будто вспышки, как искры солнечных бликов на снегу.

Танец. Ноги отрываются от земли. Меня уносит, и уплывает куда-то мир, и остаются только льдисто-голубые глаза — мой единственный якорь в реальности.

Кружево. Медленно сползает с плеч, и я снова ощущаю, как холодит их вечерний воздух. И обжигают чуть дрогнувшие пальцы.

Губы. Жёсткие, жадные. И вкус чужой крови на языке.

Отметина от моего клинка на его горле. Спокойный взгляд. Такая глупая попытка заботиться обо мне. Обещание защиты. Той, которая едва не убила только что.

Как я продвинулась⁈

О, я продвинулась очень далеко.

Вот только не уверена, что туда, куда надо.

Рука бессильно падает, россыпь клякс на бумаге уродливо пачкает её, немедленно втягивается, и лист снова — девственно-чистый.

Вспыхиваю, сержусь на саму себя, но слова по-прежнему не идут. В конце концов, решаю, что ничего страшного не случится, если заполню отчёт завтра. Сейчас глубокий вечер, почти ночь — могу же я в такое время спать⁈ Да, вполне.

Сворачиваю бумагу в трубочку, прячу среди склянок на поясе. Эта не осыпается пеплом в моих руках, заговорена на ответ, обратное послание. Только потом. Только после этого. А до тех пор — скромная полоска бумаги, на которой ничегошеньки нет. Самый пристальный взгляд не заметит ничего необычного. Если не смотреть магическим зрением, конечно.

И всё же послание сослужило кое-какую службу. Напомнило мне о том, для чего я здесь. И что надо двигаться к цели быстрее.

Кое-как забывшись беспокойным, рваным сном, наутро я чувствовала себя совершенно разбитой и потерянной, и написание ответа снова малодушно перенесла на вечер. Решила, что сначала добуду материала для отчёта.

Сегодня я буду достаточно смелой, чтоб прекратить прятаться и спуститься на завтрак в общий зал.

И всё-таки, когда схожу с лестницы и уже на нижних ступенях замечаю в дальнем конце огромного полупустого зала, у самого очага, принца… едва сдерживаюсь, чтоб не развернуться и не броситься прочь.

Это совершенно никуда не годиться! Буквально заставляю себя идти к нему.

Я просто кукла на шарнирах. Я ничего не чувствую. Я не должна ни о чём думать.

Вольфред на удивление выглядит почти нормальным. Только тени на лице и черты стали резче, грубее. Цепляет меня пристальным взглядом, едва показываюсь на пороге зала и тянет к себе как за верёвочку всё то время, что пересекаю просторное помещение, в котором в этот час почти никого нет. Серый, снова совершенно простой камзол почти без украшений. Но этот чёрт умудряется в любой одежде выглядеть внушительно. Всему виной плечи, решила я. И осанка. Горбиться он не умеет, судя по всему. Ну а такие плечи не скроешь даже мешком от картошки.

Не говоря ни слова, кивает на место рядом с собой, когда подхожу.

Слуги немедленно суетятся, приносят второй прибор, наполняют кубки. Я не притрагиваюсь к своему. В отличие от принца. Складываю руки на коленях — аппетита нет совершенно, хоть и надо бы, для прикрытия, чего-нибудь пожевать.

— Рада, что ваш лекарь подобрал вам хорошие снадобья от похмелья, — поджимаю губы.

Он смотрит на меня как-то странно, и не отвечает. Может, провалы в памяти, и он не помнит вчерашнюю ночь? Говорят, у пьяниц такое встречается сплошь и рядом.

Сидеть так дальше в сгущающейся морозной тишине, в которой каждая секунда будто затягивает инеем воздух между нами, просто не выносимо. Надо делать то, ради чего пришла.

Прочищаю горло, он немедленно бросает на меня острый, ждущий взгляд. С деланным равнодушием несёт золочёный кубок ко рту, и я на секунду зависаю на губах, которые прижимаются к металлическому краю.

— Я к вам по делу, принц. Собственно, хотела узнать — какое у вас там следующее испытание для невест? Я хочу поскорее приступить.

Вольфред поперхнулся и закашлялся.

Я от души врезала его по спине, прям промеж лопаток. А потом ещё разок — слишком понравилось.

На третий моё запястье перехватили, пришлось не без сожаления разжать кулак.

— Могу я узнать причину такого нетерпения? — чеканит холодно.

Пальцы сжимаются на моём пульсе жёстко, до боли. Кровь стучит медленно, тяжёлыми рывками, и они наверняка отдаются ему прямо в ладонь. Я смотрю ему в глаза и говорю ровным бесцветным тоном:

— Мне кажется, это очевидно. Я прибыла сюда, чтобы стать вашей невестой. Если единственный способ — проходить ваши чёртовы испытания, то я готова.

Чувство такое, будто меня уже возвели на эшафот. Закинули петлю на шею. И только что выбили из-под ног табурет.

Лёд между нами можно рубить на части топором и продавать крестьянам для погребов.

Жёсткие пальцы разжимаются. Принц молча отставляет кубок в сторону. Зовёт помощника, тот выскакивает откуда-то, как чёртик из табакерки.

— Собирай людей. Идём в лес. Моя очередная невеста желает посмотреть на Кладбище Камней.

Кладбище Камней… звучит пугающе мрачно. Сразу оживают все мои страхи. И все воспоминания настырно стучат в виски, режут на части памятью о синих вспышках… о стихающих криках в заснеженном лесу…

Зачем он меня туда ведёт?

Что там может быть за испытание?

Сцепляю побелевшие пальцы в замок на коленях. Самообладание, Эль! Ты сама просила. Ты должна.

Вздрагиваю от неожиданности, когда моего лица касаются горячие пальцы. Принц властно берёт за подбородок и заставляет на себя посмотреть.

— Не вижу на вашем лице особого энтузиазма по этому поводу.

Ледяной взгляд свысока. Что ему до моего лица? Что он пытается на нём прочесть? Почему ему так важно, чтоб я шла на испытание с энтузиазмом?

«…Каждому человеку нужен кто-то, для кого он будет единственным», — проносится в голове шёпот Люсинды.

Ерунда!

Только не этому. Ни за что не поверю, что ему важно, чтоб невеста его любила. Что ему нужно от невест, он уже не раз убедительно продемонстрировал.

«Двенадцать невест до тебя, за два года. Почему он отверг их всех?»

И в этот раз уже не Люсинда. А странный шёпот внутри меня. Но это не может быть мой внутренний голос! Мой внутренний голос должен прекрасно знать, что у чудовища, что смотрит на меня сейчас таким пристальным, ждущим чего-то взглядом, нет и не может быть сердца, чтоб кого-то искать.

Наверное, параметры не подходили. Объемы… или что там этого извращенца интересовало в день моего приезда…

Наверное, слишком быстро надоедали.

Наверное… проваливали какое-то из его очередных изуверских испытаний.

Вот и вся причина.

Подаюсь назад резко, вырываюсь из плена. Вскакиваю, едва не опрокинув стул.

— Оденьтесь потеплее, — мрачно бросает мне в спину принц.

* * *

Я стою на высоком крыльце дворца Северных стражей и отстранённо наблюдаю за суетой. Слуги бегают туда-сюда, отдаются торопливые приказания старших младшим, кто-то тащит провизию, кто-то — запасную тёплую одежду… Столько хлопот кому-то из-за того, что княжне Элизабет из Лемарена приспичило сегодня пойти на испытание.

С неба валят густые хлопья снега. Я не чувствую холода. На меня нападает совершенно странная апатия.

Скрипят высокие двери позади меня. Даже не оборачиваясь, по властной давящей ауре, тут же понимаю, кто это.

Камердинер принца подбегает резво, склоняется в учтивом поклоне, и я понимаю, что не ошиблась.

— Ваша милость! Снег усиливается! Не прикажете ли перенести прогулку? Или хотя бы отложить?

Тяжелые шаги приминают тонкую плёнку снега, которую уже намело на мрамор справа от меня.

— Только если моя нежная гостья захочет остаться дома.

— Ни за что! — вздёргиваю подбородок. — Вы же хотите насладиться очередным издевательством надо мной. Как я могу лишить вас развлечения?

Вижу только, что камердинер, бросив испуганный взгляд на принца, немедленно ретируется. Даже не хочу представлять, какое у Вольфреда сейчас лицо.

— Вы сами просили об испытании, — рычит наследник Северных стражей.

— Какая разница, сегодня или завтра. Вы ведь всё равно меня туда бы отвели? — передёргиваю плечами. От присутствия Вольфреда позади у меня идёт ледяная дрожь по телу. — Да ещё и с этой оравой свидетелей моего позора.

Почему-то не сомневаюсь, что в очередном испытании меня не ждёт ничего хорошего. Памятуя прошлый опыт.

И вот зря я вспомнила. Потому что предыдущее «испытание» принца, его наглый взгляд на моём теле, его руки в полумраке, сползающее по плечам платье… всё это так живо вдруг встаёт в памяти, что щёки бросает в краску. Приоткрываю губы, из них вырывается облачко пара.

Огонь и лёд.

Жар, от которого плавятся кости, и промерзание до самого сердца.

Мои вечные спутники с этим ненормальным принцем.

Он снова не может оставить меня в покое — разворачивает к себе за плечо. Грубо, вновь не спрашивая, нарушая все мыслимые и немыслимые правила приличий и этикета, не обращая ровно никакого внимания на то, что на нас смотрят. Кто во все глаза, кто украдкой. Я вдруг очень ярко и очень болезненно ощущаю на себе все эти взгляды со всех сторон огромного двора. Я для каждого из них — развлечение, спектакль, зрелище. Очередная невеста принца, какие могут быть сомнения!

Опускаю взгляд.

Вольфред изучает молча моё алеющее лицо… а потом бросает отрывисто своему камердинеру:

— Отставить приготовления. Мы с моей невестой идём вдвоём. Гром, Гроза, ко мне!

На свист принца пара снежных псов оставляет здоровенные полуобглоданные кости, которые они разгрызали мощными клыками где-то в тени стен. И молчаливыми тенями устремляется за нами, когда принц хватает меня за руку и тащит с крыльца.

— Я же сказал одеться теплее. Почему у тебя руки холодные? — снова рычит на меня, как будто я лично перед ним виновата в том, что забыла перчатки.

А я удивлена настолько, что даже не нахожусь с ответом. Просто пялюсь как дура на широкие плечи в тёмно-серой плотной коже, на которых так быстро и так красиво собираются нетающие снежинки. На сплетенные в замысловатую короткую косу серебряные волосы, в которые тут и там вдеты металлические бусины.

И изо всех сил пытаюсь не отставать от широкого, раздражённого шага.

Настырные взгляды осыпаются с меня, не причиняя больше вреда, как звон насекомых где-то там, за стеклом. На принца тоже смотрят — как на сошедшего с ума, мне кажется. Но перечить ожидаемо не решается никто. Не тогда, когда у него такой вид.

Скрип открываемых ворот.

Грохот закрываемых.

И меня тащат как на аркане в сторону синеющей вдали кромки дремучего леса. Прямиком по свежим сугробам, которые на глазах наметает из суровых северных небес нам под ноги. Если и были здесь какие-то проторены пути, сейчас их на глазах сглаживает девственно-чистое поле.

И по этому полю мы создаём новый.

Священная тишина в лесу.

Странном, чужом, северном лесу, который так отличается от Вечного Леса с его уютным зелёным сумраком, густым подлеском, зарослями папоротников, тёплыми мхами.

Этот лес кажется застывшим навеки, поглощённым бесконечной зимой, укутанным белым саваном налипшего на кору снега. Широкие, больше человеческого охвата стволы уходят ввысь в головокружительную высоту. Там, наверху, сплетаются ветвями в молчаливом объятии.

По мере того, как мы входим под сень этих уснувших великанов, принц замедляет, наконец-то, свой шаг. Словно и он проникается торжественной тишиной. И она действует исцеляюще на его буйный нрав.

Всю дорогу делаю попытку вызволить ладонь из плена — но он не отдаёт. Мы так и входим в лес за руку. Единственный плюс — пальцы быстро перестали мёрзнуть. Горячая кровь северного принца, чтоб его. Мне кажется, ему не будет холодно даже в самый лютый мороз.

А мне здесь по-прежнему не по себе. Я уже давным-давно стараюсь избегать лесов. Их тишина для меня полна звуков, которые эхом доносит до меня память.

Я будто наяву чую запах гари. Слышу топот копыт где-то далеко. Слышу отчаянные, полные смертного ужаса крики — огромным усилием воли давлю в себе их. И синие, синие вспышки, после которых — тишина…

— Спасибо, я уже согрелась, — выдёргиваю руку. От воспоминаний трясёт. Я не хочу, чтобы эти руки меня касались. Сколько лет я давила это в себе! И думала, что справилась.

Зря согласилась приехать в земли Северных стражей. Это как содрать корку с раны. Я думала, зажило. А оно гниёт и сочится болью.

Принц ничего не говорит. Он останавливается, смотрит через плечо.

Там, позади нас, далеко, бредёт по снегу Гроза. Медленно бредёт, высунув язык. Гром разрывает грудью сугробы впереди неё, то чуть забегает вперёд, к нам, то тревожно поскуливая, возвращается к подруге.

Вольфред хмурится.

— Мне это уже перестаёт нравиться. Надеюсь, она не заболела.

Всё-таки, правильно о нём говорят, что он любит только своих собак. Но я тоже невольно заражаюсь его беспокойством, поэтому вместе с ним возвращаюсь посмотреть, что с Грозой. Эти собаки мне тоже дороги. Если бы не они, мой крик тоже затих бы в том лесу.

Гроза уже легла прямо в вытоптанную для неё Громом прогалину, и теперь лежит там — дышит тяжело и всем своим видом словно говорит, что теперь отсюда и с места её не сдвинешь. Гром проходится по её морде языком, а потом ложится рядом.

Вольфред присаживается, гладит белый мех, чешет за ухом эту собаку, которая по габаритам напоминает, скорее, небольшого медведя. Синие, очень умные собачьи глаза глядят довольно, в ответ на ласку она тычется носом в ладонь принца. Я стою на отдалении и кажусь сама себе здесь лишней. Как будто стала свидетелем какой-то очень семейной сцены, на которую меня не приглашали.

— Хорошо, тогда останься тут. Отдыхай. Гром — охраняй свою пару! А мы заберём вас на обратном пути.

Утробный «гав» пса эхом отскакивает от заледеневших стволов и пугает какую-то птицу высоко средь снежных раскидистых лап.

Принц встаёт на ноги и оборачивается ко мне. Вижу в его глазах тревогу.

— Надеюсь, она не заболела. Идём.

Интересно, заботился бы он хоть вполовину так же о своей жене? Что-то сомневаюсь.

И всё же не могу не спросить:

— Смотрел её какой-нибудь знахарь?

Вольфред качает головой. Мы теперь идём бок о бок, касаясь плечом. Часть снега оседает на кронах деревьев, снегопад здесь не такой сильный, идти легче. Физически. Морально — вот так, от осознания, что мы с этим чудовищем совсем одни в лесу и без свидетелей, скорее напротив. Я прекрасно помню, насколько он непредсказуем и опасен. И насколько не привык встречать сопротивления каким бы то ни было своим желаниям. В любой момент для меня всё может обернуться очень, очень плохо. Я, кажется, даже не взяла нож. Так и припрятан где-то в моих покоях.

— Гроза совсем перестала подпускать к себе кого-либо. Ты, похоже, единственное исключение. Даже придворный лекарь её боится, как огня — она ему чуть руку не откусила. Что уж говорить о малограмотных сельских ворожеях, которые только и способны, что у крестьянских коров вымя лечить! — высокомерно бросает принц.

Я вспыхиваю и чувствую себя оскорблённой. Знал бы этот хлыщ, какую боль приносит коровам больное вымя! И сколько горя в крестьянской семье, если падёт единственная кормилица!

Принц отводит с моего пути ветку, которую я даже не заметила. Потому что вся занята попытками усмирить рвущийся наружу гнев. А он ничего не подозревает, и рассуждает дальше задумчиво.

— Возможно, у неё это просто старость. Понятия не имею, сколько ей уже лет. Помню Грозу столько же, сколько сам живу на свете. Как бы сильно я хотел задержать время! Не представляю, как переживу её уход.

— Вы так любите своих собак?

— Собаки намного лучше людей. Собаки не способны на предательство и подлость. И они любят бескорыстно, всем своим огромным собачьим сердцем. Люди так не умеют.

Ну да, если ты судишь по себе, то конечно!

Мне эти внезапные лесные откровения принца совершенно не прибавили душевного спокойствия. Слишком часто за последнее время он ведёт себя странно, так, как не ожидаешь. Слишком часто пытается убедить меня, что тоже человек. А я не хочу о нём так думать.

— Вы знаете, откуда взялись снежные псы, княжна?

Мы уходим всё глубже в чащу. Куда он меня заводит, заговаривая зубы⁈

— Не имела чести.

— И никто не знает. Говорят, их род уходит корнями в тьму веков, когда ещё Духи правили миром.

— Духи — это сказки! — вздрагиваю я.

Принц сверкает на меня глазами.

— Все сказки когда-то были явью. Даже самые страшные.

Он снова берёт меня за руку, а мне слишком жутко становится от его рассказов, чтобы вырываться. Может, на это и расчет?

— Есть ещё версия, что эту породу вывел сам Велемир.

Ну да, ну да. Древний волшебник, великан, за артефакты с магией которого передрались все королевства и мелкие княжества Империи после его смерти. Даже деревенские дети в этого Велемира не верят. Может, на Севере только остались такие дикие и тёмные люди. Хотя… что с них взять. Это же… Север.

Где-то позади ухнула сова, и я невольно отпрянула, прижавшись к принцу на мгновение.

Тут же устыдилась своего порыва, немедленно взяла себя в руки. Я и без него способна себя защитить. Единственное, что тут для меня по-настоящему опасно — это он сам. С трудом, но выдираю ладонь обратно.

— Говорят, наш род связан со снежными псами. Есть даже легенда, что прародитель рода Северных стражей был вскормлен снежной волчицей.

— Вы в это верите? — отодвигаюсь, чтоб хотя бы немного расстояния было между нами. Уже спустя шаг он сокращает его снова. Чувствую себя в ловушке. Лес такой огромный! Шёл бы уже… где хотел. Но нет, надо зачем-то подпирать своими плечами меня.

— Мне эти псы тоже заменили родителей, если так подумать. Во всяком случае, внимания и тепла от них я получил уж точно больше.

Жёсткая складка у его губ.

Отвожу взгляд от них.

Вспоминаю вдруг, что старый король вообще ни разу не показывался с момента, как я приехала. Слуги болтали, болеет. Хоть бы помер. От этого мир бы точно очистился.

Стоило подумать о Вольфмере, как будто стылым воздухом из приоткрытой гробницы повеяли на меня воспоминания о том единственном разе, когда пересеклись наши пути со старым королём Севера. Немедленно перехватило дыхание морозным воздухом. Зазвенело в ушах. Я почти не слышала, что говорит принц — а он продолжает что-то задумчиво рассказывать.

— По королевскому дворцу бродит много выродившихся потомков этого рода — остатки крови снежных псов нередко встречаются у собак Королевства. Их часто скрещивали с местными. Но истинных снежных псов осталось только трое. Эти последние. И больше уже не будет.

Сквозь пелену тумана я постаралась зацепиться хоть за какие-то осколки настоящего, не терять связь с реальностью.

— Гроза… больше не приносит щенков?

Принц покачал головой.

— Снежные псы живут долго. Никто не знает точно, сколько, но когда я был ребенком, их сын уже был взрослым псом. И за все это время ни разу не появлялись щенки. Так что эти — последние. Поэтому их надо беречь особенно.

— В отличие от невест. Их может быть ещё сколько угодно, — сорвалось невольно с моих губ. Мне-то он не предложил отдохнуть ни разу за время пути.

Как же сильно звенит в ушах.

И будто зрение мутнеет.

Почему-то мой ответ задевает Вольфреда. Он останавливается. Поворачивается ко мне всем корпусом, и я невольно поворачиваюсь тоже. У него такое лицо… нервно оглядываюсь.

Замечаю, что как-то незаметно мы вышли на окраину леса.

Вековые деревья полукругом огибают огромный овраг, тут и там вспоротый корнями. Он отвесно спускается вниз, и под нашими ногами начинается бескрайняя заснеженная равнина. Она уходит вдаль, сколько хватает глаза. То тут, то там на равнине разбросаны огромные каменные валуны. Кое-где сложенные один на другой, будто стопкой.

Кладбище камней. Мы почти пришли.

Вижу вдали пологий спуск, но принц привёл меня специально сюда. С этого места открывается самый лучший вид на дикие в своей красоте места вокруг.

— Это испытание — не прихоть, княжна!

Оборачиваюсь на голос. Меня уже трясёт не на шутку. Это место приводит меня в странное состояние. Как будто с меня слетает тонкая пелена, последние попытки воли удержать в руках себя, настоящую. И на поверхность выходит — полностью обнажённое — то раненое, кровящее, слишком нежное, что я так долго оберегала от чужих взглядов.

Таких, как этот — жёсткий, безжалостный, мечущий в меня льдистые молнии взгляд.

— Ты правда решила, я просто так вожу своих невест сюда? Здесь слетают все маски. В этом месте каждый показывает истинное нутро. На Севере не место слабым и изнеженным! Я должен убедиться в том, что ты не такая. Мне нужна крепкая жена, которая сможет родить сильных сыновей. Мне нужна жена, которая разделит со мной бремя — и всей его тяжести ты еще даже не подозреваешь.

Смотрим друг в друга, глаза в глаза.

Значит, решил проверить выносливость племенной кобылы. Это почему-то задевает так, будто я и вправду участвую в соревновании за сердце принца, а не пытаюсь подобраться поближе, чтобы лишь выполнить приказ. У меня путаются мысли. Я словно заблудилась в двух реальностях сразу, и уже не понимаю, которая из них — моя.

Меня захлёстывают эмоции. Горло сначала сводит, но потом выталкиваю из себя прямо ему в лицо. В его холёную, высокомерную физиономию:

— Значит, тебе нужно проверить, как будущая жена переносит мороз? Чтоб была выносливой, как ломовая лошадь?

Он смеривает меня скептическим взглядом.

— Ну, по части тебя у меня большие сомнения, Эльф. Ты же тонкая, как тростинка! Тебя сломает первый порыв ветра.

Гнев бьёт в голову, ослепляет, срывает последние запоры. Мы совсем одни на краю заледеневшего леса — лишь мы. И бушующий шторм моих настоящих чувств, которые я устала скрывать.

Откидываю капюшон, сдираю с себя шапку — кажется, вместе со шпильками, потому что ветер вцепляется в пряди длинных волос, хлещет ими по лицу. Там, в сумрачной чаще, было тише. Здесь, на краю, стихия снова заявляет о своих правах.

— А так?

Одну за другой непослушными пальцами расстёгиваю крупные серебряные пуговицы на своём зимнем плаще. Тёмно-серая плотная ткань, подбитая драгоценным мехом, богато украшенный вышивкой капюшон. Они позаботились, чтобы княжна Лемарена выглядела привлекательно. Всё это время я носила на себе эти тяжеленные, чужие, пахнущие не мной вещи, будто кандалы.

И вот теперь они летят в сугроб, а я вдыхаю полной грудью лютого северного мороза.

— Теперь достаточно? Проверил, или ещё?

Вольфред стоит напротив меня и продолжает смотреть своим ироничным взглядом. Думает, я разыгрываю перед ним какой-то дешёвый спектакль. Он не понимает, что из меня сейчас рвётся всё отчаяние и вся боль, которую я подавляла столько лет. Он ничего не воспринимает всерьез, этот принц. Только игра. Для него вся жизнь — лишь игра. Жизни людей — фигурки на игровой доске. Я для всех для них всегда была всего лишь фигуркой. Можно смахнуть с доски одним движением пальца.

Пятясь, стаскиваю сапоги, зло дергая, обрываю чулки с подвязок, остаюсь босиком. В глазах принца появляется странное выражение, но он не останавливает меня, как будто решил досмотреть спектакль до конца.

— Ты сумасшедшая? Что ты хочешь мне этим доказать?

Вот только почему ты решил, мой враг, что для меня это тоже игра? Для меня всё серьезней некуда. Так же серьезно, как твоя жизнь на кончике моего клинка. Так же серьезно, как моя жизнь, которая нужна мне только для одного — свершить месть.

Я уже почти не вижу, что вокруг меня.

Мир крутится детской игрушкой-волчком, всё быстрее и быстрее. Я забываю, где верх и где низ, где право и где лево. Меня кружит метелью — и моими воспоминаниями.

Синие, синие вспышки.

И тишина, после затихших криков режущая, будто ножом.

Босые ноги почти не проваливаются в сугроб, когда я делаю шаг назад по тонкому насту. Ветер кидает волосы в лицо. Снег налипает на ресницы. Я больше не могу молчать. Я больше не способна — из меня рвётся крик. Я выкрикиваю ему прямо в лицо:

— Люди для тебя — игрушки⁈ Ты играешь в них, как жестокий ребёнок? Так вот, даже глупые дети знают, что игрушки ломаются!

Мне кажется, во мне что-то уже сломалось.

И только теперь он хмурится.

— Эль, вернись!

Верхнее платье. Отчаянно рву пуговицы, они отскакивают куда-то в снег. Пальцы слушаются уже плохо, но оно летит туда же. Остаюсь в одной белоснежной нижней рубашке. Ветер студит голые ноги, которые открыты почти до колен. Впивается в спину, в обнажённые руки, которые скрещиваю на груди беззащитно.

— Так достаточно⁈ Смотри, я прошла твою проверку? Или надо дальше…

Губы трясутся. Я уверена, что это от холода.

Я не плакала с детства. Я давно разучилась плакать.

Он дёргается вперёд, ко мне, протягивает руку. Его потемневшее лицо… лицо из моих кошмаров. Я отступаю ещё. Умру, если он меня коснётся.

— Вот же идиотка… Стоять! Ни шагу дальше, или…

И в этот миг под ногой — пустота.

Я лечу.

В вихре взметнувшегося снега.

Вниз.

Вниз.

Вскинув неловко руки, будто крылья.

Как красиво. Мой последний полёт.

Как хорошо, что теперь всё закончится.

Последнее, что вижу, — страх в глазах принца.

Но его лицо всё дальше.

Никогда не думала, что он способен испытывать страх…

…Белым тяжёлым саваном меня накрывает с головой.

Очень быстро перестаю чувствовать своё тело.

Меркнет свет. Я закрываю глаза — или слепну? Или погрузилась так глубоко в спасительные объятья зимы. Зимняя смерть всегда милосердна.

При попытке вздохнуть лишь глотаю колкого снега.

Крики в моей голове совершенно стихли, их нет, всё укрыла звенящая тишина.

Как хорошо…

Мои раны больше не будут болеть.