Глава 7

Я даже не знаю — рада я, или же разочарована, что принцу так и не приходится топать до самого дворца голышом. Слуги притаскивают всё необходимое. Они вообще, кажется, увидев пса, который вернулся из лесу один, без хозяина, захватили с собой на всякий случай половину дворца, включая отряд вооружённой стражи. Даже одеяло нашлось шерстяное, которым Вольфред немедленно закутывает меня сверху, будто младенца спелёнывает. Тем более, говорить членораздельно у меня тоже пока не особо получается, что лишь усиливает сходство.

Всё он виноват! И его непривычная забота, что я краснею и молча иду рядом с ним, посреди внушительной процессии суетящихся придворных. Ещё бы они не суетились! Собственного принца и княжну соседнего государства чуть не потеряли, ещё неизвестно, как бы старик король отреагировал. С него бы сталось и вздёрнуть всех, кто под горячую руку подвернётся — даром что принц сам решил потащиться в лес без полагающегося его статусу сопровождения из-за какой-то странной блажи.

Странная блажь — это я, поэтому стараюсь идти тихо и на угодливые вопросы, не желает ли княжна ещё того или вот этого, не отвечаю.

Но с толку меня сбивает вовсе не суета вокруг, а поведение принца.

Он ведёт со мной себя так, будто я уже его собственность. Личная, персональная вещь, которую можно не только одевать — а ещё положить руку на плечи, как будто мало мне было тяжести его одежды. Или небрежно придерживать за талию, если споткнусь. И вообще не выпускать из рук, трогать постоянно, не разрывая контакта ни на мгновение. Я не получаю ни секундной передышки от его присутствия, его горяче-пристального взгляда то и дело — мне в шею, в ухо, в щёку, в завиток случайно выбившегося из-под капюшона локона. Так драконы осматривают утащенную в логово добычу. Или охотники — трофей, с которым возвращаются, удачно поохотившись.

Начинаю злиться.

Ну и на себя тоже, потому что его поведение собственника вызывает внутри меня весьма странный и пугающий отклик.

Мне всё это дико нравится.

Руку из настырной и по-прежнему слишком, ненормально горячей ладони принца мне удаётся отвоевать только, когда мы подходим к месту, где на пути сюда оставили Грозу.

Снежная волчица по-прежнему лежит в сугробе, том же самом. Гром бросается к своей паре, лижет, извиняясь, что оставил одну. Она довольно щурит глаза. Мне кажется, я начинаю как-то странно, эмпатически понимать все её эмоции. Мне тоже было приятно, когда мой волк грел меня в сугробе.

А потом я смотрю прямо в синие волчьи глаза — и наше с ней взаимопонимание обостряется до такой степени, что я выдираю у Вольфреда ладонь из пальцев и решительно топаю к ней.

Присаживаюсь рядом на корточки — она меня не отгоняет, только прикрывает на мгновение сонные глаза. Тяжело дышит, вывалив язык, и на морде почти человеческая улыбка. Принц немедленно подходит ближе, возвышается над нами, как башня.

Все остальные ожидаемо застыли на почтительном отдалении — особенно после того, как Гром, обеспокоенный тем, что лишние люди не своим прямым делом заняты, а приближаются слишком близко к его даме, пару раз предупредительно клацает огромными клыками в воздухе.

За «не лишних» у него, судя по всему, считаются только хозяин и я.

Вытягиваю руку из одеяла и тяну к Грозе.

— Можно?

Она тычется носом мне в ладонь.

Я осторожно кладу пальцы ей на быстро-быстро опадающий и поднимающийся бок, ныряю в густую шерсть…

— Мой принц! Позвольте вам заявить, что вы всё-таки непроходимый тупица.

Вольфред усаживается рядом на корточки. Понятия не имею, что за тряпки выудили слуги из старых сундуков в спешке, но они явно ему малы и трещат по швам в плечах.

— Согласен. Не надо было вылезать из того сугроба, — ворчит он.

Вот же…

Он что теперь, в принципе на меня сердиться больше не будет? Это как-то неправильно! Я так не согласна! Верните мне нормального принца, а то на этого, слишком благодушного, мне смотреть дико.

— Гроза не больна! И никакая она не старая! Она просто беременна.

Вольфред перехватывает моё запястье, стискивает жёсткими пальцами.

— Не может быть! Ты уверена?

Я поворачиваю к нему голову, чтобы сочинить ещё какую-нибудь колкость… Но не могу.

Чёртов принц! Мне тоже хочется улыбаться вместе с тобой.

Я никогда не видела у тебя такой улыбки. Мальчишеской, открытой. У меня от неё что-то внутри переворачивается и встаёт с ног на голову. Я сумасшедшая, точно. Потому что улыбаюсь тебе в ответ. У меня тоже ощущение, будто где-то над нашими головами сегодня просыпался мешок с чудесами.

— Но как⁈

Осторожно ощупываю пальцами живот собаки, она спокойно лежит и позволяет мне.

— Кажется, там всего один щенок. Одноплодная беременность. Могу ошибаться, это очень странно для собак…

— Для обычных собак. Но мои — снежные псы.

— И всё-таки я бы посоветовала не спускать с неё глаз. Одноплодная беременность у собаки — очень опасная вещь. Плод не давит так, как нужно, на околоплодный пузырь, родовая деятельность будет затруднена…

— Вот и не будем спускать. А ты меня в очередной раз удивляешь! Много принимала родов у собак? — бросает на меня косой испытующий взгляд принц.

Нет. Только у коров. У лошади однажды. Просто слышала рассказы опытных старших товарищей. Но тебе ни о чём из этого знать не обязательно. Особенно, какие у меня старшие товарищи.

— Молчи, молчи! Домолчишься, что я начну использовать более решительные меры по развязыванию тебе языка! — вкрадчиво заявляет Вольфред. — У меня вообще на твой язык большие планы, чтоб ты знала.

Кажется, только что я согрелась окончательно.

Возможно даже, во мне тоже открылись невесть откуда взявшиеся способности повышать самопроизвольно температуру тела до совершенно не нормальных для обычного человека показателей.

— Но я по-прежнему не понимаю, как я мог не заметить! — сокрушается принц. — Я с детства в окружении собак, можно подумать, это первая беременная сука, которую я вижу! Но при этом до сих пор как будто и не вижу, в упор. Просто верю тебе на слово, Эльф! Когда ты говоришь это с таким счастливым лицом.

Счастливое лицо?

У меня?

Да этот нахал издевается.

— Просто Гроза лохматая очень, вот ты и не обратил внимания! — возмущаюсь я. Стараюсь не смотреть на то, как выглядят наши руки рядом, с белыми прядями собачьей шерсти меж пальцев. И крохотная жизнь совсем близко, ворочается тугим комочком, ждёт момента, чтобы принести в этот грубый, жестокий и несправедливый мир своё невинное, светлое чудо. Как будто мы делим на двоих что-то почти священное, чего никому и никогда не дозволялось — только нам. Гроза поднимает голову, лижет прямо в лицо сначала хозяина… а потом меня. Уютно укладывает морду ему на колени. Он привычным жестом почёсывает её нежно за ухом.

— Нет, Эльф. Здесь что-то другое, — задумчиво заявляет принц. — А скажи-ка, моё сокровище лохматое, ты мне, случаем, глаза не отводила всё это время? Как и всем остальным во дворце, которые все, разом, подозрительно ослепли и отупели? Магически? Чтоб никто не пялился?

Собака приоткрывает один хитрый синий глаз, закрывает обратно и притворяется ковриком.

— Ясно. Эльф, официально заявляю, эти ваши женские секреты меня когда-нибудь в могилу сведут! Что одна, что вторая, совершенно невыносимые создания.

Про могилу — это он, конечно, прозорливо.

Хотя то, что поставил на одну доску с собакой, должно было б меня, наверное, разозлить.

Но почему-то чувствую себя такой же довольной, как Гроза, которую длинные пальцы продолжают ласково почёсывать за ухом. Главное, не начать ей завидовать. Настолько низко я ведь ещё не пала⁈

— Я одного не понял. Как в таком случае вот она догадалась? — кивает на меня.

Собака, ожидаемо, и этот наш маленький секрет ему не открывает. Умничка моя.

Загадочно улыбаюсь в ответ на горячий взгляд принца искоса. А саму от него как в кипяток швыряет сразу всю. Нет, он всё-таки сделал со мной что-то в том сугробе! Между нами теперь тоже — тайна. И мы как будто два разговора ведём одновременно. Один — словами. Другой совсем — взглядами. Вот только что его скользнул по моим губам, чуть сощурился и двинулся ниже, к обнажённой шее. Невольно сглатываю. Выше подтягиваю сползающее одеяло, облизываю нервно губы. От того, как он пожирает глазами это моё движение, понимаю, что ещё немного, и сама научусь сугробы плавить.

— Просто… Я с детства вижу то, что скрыто.

— Меня тоже видишь насквозь? — продолжает веселиться принц. Нахальный взгляд опускается ниже, и я не понимаю, каким таким магическим образом умудряется трогать меня этим взглядом за грудь прямо через кучу слоёв одежды, да ещё и толстенное одеяло впридачу.

— В вас, мой принц, я стараюсь сильно не вглядываться! Приличным леди ни к чему знать подобные непристойности, — бормочу смущённо и отвожу глаза. Тело реагирует на прикосновение ровно так, как будто всех этих тряпок и не было.

Он откидывает голову и звонко хохочет на весь лес.

Наши ладони были слишком близко всё это время. Так что ему не составило труда найти мою и сграбастать снова.

До самого возвращения у меня так и не получилось вырваться из этого плена. Хотя чуть не умерла, пока он украдкой изучал свой трофей, обводя подушечкой большого пальца на моей ладони каждую, каждую линию — и жизни, и ума, и сердца…

А по обе стороны от нас горделиво ступали снежные псы, эти великолепные, могучие, красивые животные.

Поэтому никто больше не решался приблизиться, и можно было так легко представить, что мы снова одни.

Странное поведение Вольфреда продолжилось и во дворце.

Хотя я, признаться, думала, что теперь он снова вернётся к привычному нагловато-высокомерному виду. Наследный принц, как-никак…

Но с удивлением увидела перед собой заботливую няньку.

Которая, вместо того, чтобы отправить меня на попечение слуг, самолично затащила в трапезный зал, усадила перед ярко пылающим очагом, влила в меня, гася сопротивление в зародыше, две кружки горячего чаю и тарелку густого супа, чуть не с ложечки.

Слуги только успевали подносить, а потом торопливо отбегали в стороны и, толпясь у дверей, в изумлении взирали на столь невиданную картину. Мне кажется, они тоже, как и я, своего принца в подобной роли видели впервые в жизни.

От усталости, тепла и горячего в моём желудке, меня очень быстро стало немилосердно клонить в сон.

Заботливая нянечка сняла с моих плеч, наконец, тяжелющее одеяло — но я рано радовалась, потому что меня легко, как пушинку, подняли на руки и потащили вверх по лестнице в мои покои. Протестовать сил уже не было никаких, я засыпала прямиком в полёте.

Отличие, от нянечки, конечно было.

Когда они раздевают своих подопечных перед сном, не смотрят на них так, будто хотят сожрать.

Вольфред медленно и со вкусом стянул с меня все-все подаренные вещи, поколебавшись, оставил только рубашку. Даже штаны пришлось вернуть, и в моей жарко натопленной комнате стало ещё жарче, когда он одну за другой стягивал с меня штанины. А я лежала на постели, раскинув руки, и беспомощно сверкала на него глазами из-под ресниц, потому что сил не было даже пальцем пошевелить, — чем он беззастенчиво воспользовался, когда, придерживая аккуратно за пятку, огладил мою бедную ножку от ступни до самого подола рубашки своей большой, чуть шершавой ладонью.

Восхищение вспыхивает в льдистых глазах, он больше его не гасит и не прячет от меня. Восхищается в открытую очередной частью моего тела, которая попала в его загребущие руки.

И мы по-прежнему молчим с ним. Не говорим ни слова, с того самого разговора в лесу про секреты. И это самое странное.

Он просто начал вдруг командовать мной. А я не то, что слушаться безропотно, а предугадывать и делать именно так, как ему надо. Идти, садиться, есть, ложиться, раздеться… Лечь и раздеться он меня заставил с особенным удовольствием. И теперь продолжает изучать неторопливо. А предательский подол слишком большой для меня рубашки всё выше сбивается, почти ничего уже не прикрывая.

Не знаю, как такое могло произойти, но я слушаю своего мучителя практически безропотно. А он ведёт себя со мной так, будто имеет все права повелевать моим телом, и даже не сомневается, что я послушаюсь.

А я и правда слушаюсь. Откидываясь на подушках и с молчаливым трепетом ожидая, что дальше велят мне его руки.

Закрываю глаза и втягиваю воздух через зубы, когда горячая ладонь задерживается в каких-то дюймах от края рубашки.

Всё тело тяжёлое, будто камень. Я сейчас и пошевелиться не смогу, чтобы себя защитить. Со мной что угодно можно делать. И мне не терпится узнать, что будет угодно моему принцу.

— Назавтра я очень сильно пожалею о своём благородстве, уверен! — стонет принц, и набрасывает на меня тяжёлое пуховое одеяло одним резким движением.

А потом укутывает до самого носа.

Я кое-как переворачиваюсь на бок, сворачиваюсь в тугой комок и смотрю на него, медленно уплывая по тёплой-тёплой реке в уютный, целебный сон. В комнате почти уже темно, угасающий камин бросает тени на стены. Вольфред не шевелится, так и застыл каменным изваянием рядом. Он что мне, до утра собрался постель продавливать⁈

Ну, давай, проваливай уже!! Иначе я же сейчас скажу тебе что-нибудь. Что-нибудь сумасшедшее. О чём тоже пожалею наутро.

Но наглая зараза продолжает сидеть на краю моей постели. И держать веско за щиколотку поверх одеяла. Как будто хочет удостовериться, что я здесь, живая. Что я не осталась там, в снегу.

И это движение, как якорь, держит меня, не позволяет уплыть окончательно. Мне хочется задержаться здесь, в этом мгновении. Чтоб этот день ещё хоть капельку продлился. Этот безумный, безумный день!

Надо, наверное, всё-таки что-то сказать. Сине-льдистый взгляд смотрит насмешливо, ждёт. Принц не собирается облегчить мне задачу. Я должна сказать сама.

— Спасибо… за всё, — почти выталкиваю из себя несколько скупых слов непослушным языком.

— Неужели спасибо — достаточная награда за спасение? — ухмыляется снежный гад. И я снова вспоминаю, что хотела же его прирезать. Вот примерно на этом самом месте и хотела. Жаль, нож сейчас не вспомню, где. Теперь поздно сожалеть о неблагоразумии.

Видимо, у меня достаточно хорошо удаются молнии из глаз, потому что он поднимает примирительно вверх ладони, которые уже вовсю подкрадывались к некоторым частям моего организма, выпуклость которых не могла достаточно скрыть плотность одеяла.

— Как скажешь! Свою награду состребую позже. Ты сегодня устала. Так и быть, дам отдохнуть.

— Я тебя убью когда-нибудь… — бормочу в одеяло.

Если б он знал, что я вообще-то не в переносном смысле, вряд ли бы так улыбался, покидая мою спальню.