Глава 9

Хорошо, что по дороге в свою комнату я не встретила никого, — всё-таки, уже была глубокая ночь.

Плохо, что пока бежала, невыносимо хотелось остановиться и повернуть назад.

На коже всё ещё огнём горели жадные поцелуи. Без жара обнимающих рук немедленно стало холодно. Без восхищенных взглядов и смущающих слов, его простого присутствия рядом — до странности пусто.

Всё это буквально раздирало меня на части и сводило с ума.

Я с грохотом распахнула дверь в свою комнату. Бросила раздражённый взгляд на часы — три ночи. А сна — ни в одном глазу! Взбудораженное тело никак не хотело успокаиваться, и я принялась ходить туда-сюда, надеясь, что может, хотя бы так устану и захочу спать.

Дохлый номер.

— Вот же дурочка! А так красиво начиналось. Я аж засмотрелась. Испортила мне всё развлечение!

Мне захотелось взвыть. Только Люсинды мне и не хватало до полного счастья!

Я подняла голову. Так и есть. Бесстыжий призрак улёгся на балдахин над моей кроватью и мечтательно глядел в потолок, накручивая на палец локон полупрозрачных волос. Я вспылила:

— Я тебе уже сто раз говорила — от меня ты никаких зрелищ не дождёшься! Иди лучше, принца своего развратного преследуй. Наверняка подкинет тебе зрелище ещё похлеще!

— Говорю же, ты дурочка! — вздыхает призрак и переворачивается на живот, принимаясь болтать ногами. — Нет у него больше никаких любовниц. Он на тебя одну стойку делает, как охотничий пёс. Того и гляди, слюна с клыков капать начнёт. Никого вокруг не замечает больше. Ух, ну и горячая вы парочка! Вот растопите нам вечную мерзлоту в фундаменте холма, что делать будем, если дворец посыпется?

Я запустила во вредного призрака подушкой, но она, хихикая, просто пропустила её через себя. Подушка врезалась в стену.

— Нет, ну правда! — не унималась Люсинда. Ей, видимо, понравилось меня доставать. Скучная, должно быть, жизнь, когда тебя никто не видит и не с кем поговорить. — Ни разу не видела, чтоб нашего ледышку-принца так накрыло, да ещё прямиком у стены! Он у нас любит, чтоб с комфортом, обычно сначала в постель тащит всё-таки, прежде чем…

Я зарычала от бессилия и заткнула уши.

Люсинда расхохоталась противным визгливым хохотом.

Интересно, можно ли убить призрака? Если он, технически, уже мёртв.

Видимо, в моих глазах она эти размышления прочитала, потому что ойкнула, заткнулась и поднялась к самому потолку, принялась покачиваться там, как в невидимом гамаке.

Я уже стала прикидывать, как же прогнать надоедливую болтушку, но она решила мою проблему сама.

Вдруг стала какой-то голубоватой и сделала бровки домиком.

— Ой! Кажется, опять начинается. Что-то рано в этот раз. Бедненький, он же ещё плохо восстановился после прошлого! Пойду-ка я, залягу спать куда-нибудь подальше. Не люблю такие дни, даже меня откатом бьёт.

И наговорив опять загадок, Люсинда ввинтилась обратно к себе в потолок. Я уже рукой махнула пытаться её разговорить или разобраться, что к чему.

Ничком упала на постель.

Потом перевернулась на живот и уткнулась лицом в покрывало.

Значит, только от меня его так кроет, да?..

Для верности я ещё и обеими ладонями лицо закрыла, но глупая улыбка упрямо не желала сходить с губ.

Ох уж эта ледяная сволочь… ты был прав! Что-то в этих свиданиях определённо есть. Но я с тобой на них всё равно больше не пойду. И, пожалуй, приближаться к тебе отныне буду только в людных местах. Надеюсь, твои охотничьи инстинкты ещё не до такой степени отшибли тебе все мозги, чтобы бросаться на меня при всех.

…Вот я, наверное, если так дальше пойдёт, на тебя начну.

Не помню, как заснула.

Вроде бы умудрилась скинуть на пол лохмотья, в которые превратилось моё платье, и заползти кое-как под одеяло.

Проснулась на заре, ужасно невыспавшаяся, учитывая, во сколько смогла, наконец-уснуть. От того, что ко мне в покои ни свет ни заря ворвалась служанка! А за ней ещё три!

Напевая, первая принялась выкидывать из моего шкафа платья, прямо себе под ноги. Остальные — развешивать туда новые, в непрозрачных белых чехлах.

Я медленно села. Сообщила девушкам стальным тоном:

— Даю вам ровно две минуты объяснить, что здесь происходит, или вы пожалеете о том, что меня разбудили.

Служанки хитро переглянулись, потом самая младшая принялась как ни в чём не бывало собирать мою одежду с пола в небрежный комок, после чего резво куда-то понесла. Я смотрела на всё это действо совершенно обалдевшими глазами. Старшая подошла к моей постели, сделала книксен и широко улыбнулась.

— Его высочество предупредили нас заранее, что вы будете против. Возможно, очень громко против. Поэтому велели передать — если станете сопротивляться, не отдавать вам это!

Она вынула откуда-то из-под передника квадратную коробочку синего бархата, плоскую, но крупную, примерно в две ладони шириной каждая сторона.

Увидев, что я не тороплюсь ее брать и смотрю с опаской, как на ядовитое насекомое, служанка вздохнула и положила ее мне на колени. Оставшиеся девушки тем временем закончили издеваться над моим шкафом, развесили там всё принесённое… а там было штук десять чехлов, наверное!.. и шустренько смылись, чтоб не попасть ненароком под раздачу.

Борясь с собой, я всё-таки взяла коробочку.

Старшая служанка топталась на месте и не уходила. По лицу было видно, как изнывает от любопытства. Заглядывать без разрешения, пока несла, явно не решилась.

Я осторожно приоткрыла крышку… Служанка чуть не изгибаться начала, чтоб подсмотреть, что внутри, но я не дала.

Захлопнула обратно. Прижала к груди.

Вздохнула пару раз.

Вот же сволочь! Не дал мне ни единого шанса отказаться.

— Забирайте, что хотите. Приносите, что хотите. Это я оставляю у себя.

— Там, наверное, колье, миледи? Или диадема? — не удержалась служанка, сверкая восторженными глазами.

— Идите уже! — вспыхнула я и крепче сжала коробочку.

Чёртов принц. Знал, чем меня взять.

Но, пожалуй, служанке свой любопытный нос туда совать нечего

Разочарованная девица заявила, мол, к завтраку уже все накрыто и ушла, наконец.

Когда она вышла, я снова открыла бархатный футляр и залюбовалась.

Изогнутый нож в форме кошачьего когтя. В изящной оправе из черной кожи с серебряным тиснением. На удобной рукоятке — узор в виде выпуклых снежинок, инкрустированных горным хрусталем и сапфирами. Уникальная вещь, никогда такой не видела! Глаз отвести невозможно.

Так и какая к чёрту разница, в какие тряпки наряжаться?

Вот эту вот красоту ни за что не отдам!

Правда, как выяснилось чуточку позже, рано я согласилась — надо было сначала посмотреть, что там служанки в шкаф повесили. И в какие тряпки рядиться, как оказалось, разница тоже есть, если их выбирал этот бесстыжий принц.

В конце концов, скрипя зубами, я выбрала самый приличный, на мой взгляд, наряд. Хотя будь моя воля, там бы еще примерно столько же ткани добавить пришлось, чтоб в нём вообще можно было ходить без страха, что оно с тебя попусту слетит.

Цвета морской волны, с узким вырезом до середины груди — вырез был у всех платьев до одного, тут уж выбирать было не из чего, снежный гад вполне конкретно обозначил свои предпочтения. Летящая тонкая ткань скреплена на плечах серебряными застёжками в виде вездесущих волчьих голов. Это смущало — как будто на мне уже сверкала принадлежность к роду, к которому я не имела никакого права относиться. Пол спины голой, конечно же. Разрезы до самых бёдер. Спасибо, не выше — а то с него сталось бы. В этом хотя бы сидеть можно было. Насчёт остальных платьев, в чехлы к которым я успела заглянуть, уже не была так уверена. К платью полагался пояс — вечные сапфиры и серебро. Судя по примерной стоимости пояса и застёжек, принц успел на рассвете снова распотрошить королевскую сокровищницу.

К такому платью было бы кощунством плести косу, а что-то сложное сооружать на голове — это звать обратно служанок, а я их глаза лукавые видеть больше не хотела. Так что волосы оставила просто распущенными. После вчерашней жаркой прогулки они курчавились, и можно было сделать вид, что это какое-то подобие специально сделанной причёски.

Крутясь у зеркала и так, и эдак, я поймала себя на мысли, что уже битый час пытаюсь рассмотреть наряд со всех сторон и посмотреть на то, как выгляжу, глазами принца. Ужасно на себя за это разозлилась и решила, что на этом хватит, и если буду глупо выглядеть в этом всём кошмаре, ему же хуже.

Прислать к платьям ещё и туфельки этот дурак, разумеется, не сообразил. Так что влезать пришлось в то, что было. Я представила, какие у Вольфреда будут глаза, и хихикнула, как идиотка. Потом опомнилась, зарычала от бессилия, стукнула себя изо всей силы по лбу и поклялась, что больше о нём думать не буду вообще.

Хотя бы в ближайшие пять минут.

Непонятно от чего робея, медленно спускалась по лестнице вниз. Глупое сердце стучало сильнее с каждой ступенькой. Тем более, воспоминания у меня от этих ступенек были… красочные.

Спать хотелось ужасно, однако и мысли не возникло вернуться в постель досыпать и проигнорировать завтрак. И дело было не в чувстве голода, которого, как ни странно, совсем не было.

В пустой трапезной зале длинный стол был сервирован на двоих.

Король до сих пор болен, младший брат принца давным-давно живёт собственной семьёй, а больше никого достойного разделить с наследником завтрак, судя, по всему, во всём огромном дворце не нашли.

Поколебавшись немного, я уселась на отведённое мне место. Взгляд невольно притягивали пустая тарелка и бокал прямо напротив.

Слуги принесли завтрак. Меланхолично спросили, что именно я предпочитаю из того ужасно расточительного количества блюд, которыми уставлен был стол.

Принца не было.

Вяло поковыряв в тарелке что-то, вкуса чего я даже не почувствовала, я отложила вилку.

Когда в очередной раз явился слуга, не выдержала, и задала вопрос:

— Его высочество рано утром распорядился принести мне… кое-какие вещи. Значит, видимо, он уже на ногах. Но завтракать передумал?

Слуга невозмутимо ответил ровным голосом:

— Его высочество никогда не сообщает о своих планах даже личному камердинеру. Тем более о смене планов. Прошу прощения, миледи, ещё чаю?

Я отодвинула от себя едва надпитую, остывшую чашку и молча покачала головой.

Моим привычным за последнее время состоянием становится хроническое недовольство собой.

Вот и сейчас. Как появилось, так и не проходит это отвратительное, снова погружающее меня в пучину самокопания чувство.

Я что же… скучаю? По этой наглой заднице?

Скучаю? Я⁈

Быть того не может. Вот это вот ощущение нервного напряжения, ожидания, когда каждая клеточка тела прислушивается к пустоте вокруг и ждёт, что вот сейчас, сейчас появится этот возмутитель спокойствия и снова начнёт… раскрашивать жизнь в незнакомые краски…

Этому явно должна быть какая-то другая, разумная причина!

Поэтому я конечно же не буду поддаваться совершенно нерациональному желанию снова увидеть принца.

Пойду вон, лучше погуляю по дворцу.

И я иду. И гуляю. И гуляю ровно до того момента, как застываю как вкопанная, осознавая, что как-то невольно выбирала маршрут таким образом, чтобы ненароком встретить принца в тех местах, где он теоретически может пройти.

Да что с тобой, идиотка⁈ Соберись немедленно!

Разворачиваюсь и отправляюсь к себе. И для кого я спрашивается наряжалась сегодня как новогодняя ёлка⁈ Зла неимоверно.

Гоню от себя мысль, что самым простым способом выяснить, где принц, было бы подняться в его личные покои — благодаря хамским намёкам принца я прекрасно знаю, где это. Отправиться прямо туда, где в прошлый раз его пьяного повстречала. В часовую башню. Подняться наверх…

Но если я туда заявлюсь, у принца появится вполне резонное предположение, для чего. Так что не дождётся!

Снова мучаюсь, меряю комнату шагами, нервно сцепив руки в замок.

От одного взгляда на балдахин кровати, где сегодня ночью возлежал нахальный призрак, у меня в памяти всплывает фраза о том, что «кажется, опять начинается». И что «бедненький ещё плохо восстановился после прошлого». А потом — ещё хуже. Когда я вспоминаю фразу Люсинды, сказанную намного раньше, о том что «когда-нибудь это убьёт его. Если не перестанет».

Вот после этого меня охватывает трудно контролируемая тревога. Убеждаю себя, что ничего не может произойти с этим дурацким принцем в его собственном дворце, где на каждом шагу слуги, готовые по любому чиху носовые платочки подносить. Но перестать нервничать не получается.

На обед он тоже не приходит. Хотя снова сервировано на двоих на краю длинного стола.

Мне кусок в горло не лезет, не получается протолкнуть в себя ни одного.

Может, конечно, он по бабам шляется, и я зря волнуюсь.

Но всё-таки, всё-таки… зачем было присылать эти развратные платья, чтоб потом не выйти посмотреть на меня в них?

Жарко натопленный камин с пляшущим пламенем притягивает мой взгляд, гипнотизирует, зовёт просто сидеть, любоваться пляской огненных языков и ни о чём не думать.

И я пересаживаюсь в одно из кресел у камина, пока слуги неторопливо убирают со стола несъеденную еду и пустые тарелки, ни о чём не думаю, но уйти не могу. Мысли скользят вяло в моей голове, как рыбы подо льдом, не могу ни на чём задержаться долго.

За окном сгущаются ранние зимние сумерки.

Кто-то заходит в трапезный зал и зажигает свечи.

Когда через высокие двери вбегает огромный снежный пёс, заставляя отшатнуться в испуге служанку, я вскакиваю.

Гром смотрит не меня, поскуливая, пару мгновений, а потом разражается оглушительным лаем. Подбегает и хватает подол моего платья, оставляя рваные дырки от зубов. Но мне плевать. В собачьих глазах, устремлённых на меня, немая мольба.

— Веди! Скорее!

Гром отпускает испорченный подол, и отскочив от меня на шаг, проверяет, иду ли за ним. Издаёт беспокойный «гав».

— Да иду я, иду! — нервно отвечаю собаке, и подхватив мешающиеся летящие ткани, так и норовящие обвиться вокруг ног и запутать, ускоряю шаг. — Веди уже! Во что этот идиот, то есть, прости, твой хозяин, вляпался⁈

В который раз сокрушаюсь, что собаки не умеют говорить, потому что, пока добегаю до часовой башни, в голову лезут предположения, одно гаже другого.

Почему, ну почему дворец такой огромный? И в нём такие длинные коридоры?

А ещё, почему я такая идиотка, что не соображаю захватить с собой кого-нибудь из стражи, или хотя бы из слуг? А понимаю это, только когда преодолеваю длинную витражную галерею с изображениями псов и впереди показывается арка входа в часовую башню. Ступеньки каменной витой лестницы откуда-то снизу — и до самого верха башни, чёрный неосвещённый провал.

И в арке прохода, прислонившись спиной к проёму и закрыв глаза, бессильно опустив руки с расслабленными кистями на колени, сидит Вольфред.

Пёс подбегает, тыкает его носом в плечо. Принц даже не реагирует. Мне становится страшно. Потому что пока добираюсь до него, ощупываю глазами торопливо и начинаю подмечать детали.

Голый по пояс, узкие серые кальсоны, облегающие тело, вымокшее от пота. Струйки его блестят на коже принца, как будто он с самого утра дрова колол. Ужасно бледный, под глазами тени, осунулся — можно подумать, месяц ничего не ел, в гроб краше кладут. Крови, ран или синяков нигде не видно. Светлые волчьи волосы рассыпаны по плечам в совершенном беспорядке, и это так не похоже на всегда приглаженную и тщательно заплетённую шевелюру принца.

Уже не помню, какие там были у меня когда-то доводы за то, чтобы не подходить к нему.

Он совершенно точно не пьян. Ему плохо. Ему нужна помощь.

Если бы я не была так зла на него в прошлый раз, непременно бы это поняла. Но кажется, с того раза многое изменилось.

Кидаюсь на колени рядом, хватаю его за руку, начинаю щупать пульс.

Частит так, что мне становится страшно. Он даже не реагирует на мои прикосновения, как будто уже в обмороке и не совсем понимает, что происходит вокруг.

Беру за плечо и тормошу… моя паника усиливается, когда ощущаю, что его кожа холодная, как у мертвеца.

— Ваше высочество… очнитесь… да Вольф, чёрт тебя подери!

Он вздрагивает от звука моего голоса и открывает глаза. Мутный взгляд с трудом фокусируется на моём лице.

Хмурится пару мгновений. А потом складка меж бровей разглаживается и на бескровных губах появляется слабое подобие улыбки.

— Эльф, ты!..

— А ну-ка вставай немедленно с холодного камня!

Даже не представляла, что эта увитая мышцами туша окажется такой тяжеленной. В деревне быки были легче, мне кажется. Если бы он каким-то нечеловеческим усилием воли не поднялся сам, держась за проём, ни за что в жизни бы сама с места не сдвинула.

Следующий шаг у него уже не получается, Вольфред чуть не падает. Я вовремя подставляю плечо, правда колени подгибаются, когда опирается на меня всем телом. Заставляя леденеть от того, какой же он холодный — тонкое платье совершенно не спасает, как будто на меня навалилась сейчас ледяная статуя.

С немалым трудом заставляю его повернуть к ступенькам, ведущим наверх, а не свалиться кубарем по тем, что уводят вниз, в непроницаемую тьму. Заодно бы и меня за собой утащил, так бы и катились до самого низа. А что там внизу, кстати?.. Спрашивать некогда. Дотащить бы его живого до постели и позвать помощь. Король болеет, значит во дворце совершенно точно где-то должен быть лекарь.

— Пойдём, глупый принц, уложим тебя! — цежу сквозь зубы. Позвоночник у меня точно скоро треснет. Рядом вьётся Гром, поскуливая.

— Ты все-таки выбрала мою постель? Я рад… — Вольф закашливается и не договаривает. Мне хочется его убить прямо тут, чтоб не издевался так над моими нервами.

— Да что ты за человек такой! — вспыхиваю. — Сам в таком состоянии, что вот-вот к предкам отправишься, а туда же, все мысли об одном разврате!

— Я даже на смертном одре буду тебя хотеть, Эльф… — висящая на моём плече рука потянулась к той части моего организма, которая неосторожно оказалась поблизости. А в таком платье и с таким вырезом, да ещё учитывая, в каком полусогнутом состоянии я тащила многотонную тушу принца по лестнице, эта самая часть у меня рисковала каждую секунду вывалиться. К вящему удовольствию наглой руки, которая уже скользнула по узкой полоске обнажённой кожи в ложбинке.

Я не удержалась и от души заехала Вольфу локтем под ребра, он сдавленно выругался.

Вот так — ступенька, ещё ступенька… Господи, да сколько же тут ступенек!

— Добить меня решила…

— Извиняться не буду, — пробурчала я. — Заткнись и дай тебя довести, а потом я мигом к лекарю. Есть же у вас?.. Или хотя бы вернусь за моими склянками!

— Не… выдумывай. Старик давно трётся вокруг меня, чтоб я разрешил… полный осмотр… но обойдётся. И склянки свои… не трать… Это все равно не поможет. Проходил уже… бесполезно.

— Но надо же понять, что с тобой, чтобы подобрать лекарства! — восклицаю в отчаянии. Очередной поворот по спирали. Теряю равновесие и едва не заваливаюсь назад вместе со своей ношей, но Гром страхует сзади и вовремя отталкивает от пропасти.

— Лекарства… не помогут. Никакие врачи… тоже. Это… проблема магического характера, Эльф. И это не лечится.

У меня глаза на мокром месте. Надо же было мне столько лет не плакать, чтоб теперь размякнуть и вести себя, как наполненная водой губка, которую чуть ткни — и из неё уже течёт⁈ Вот же дурацкий принц!

— Ты что, болеешь?

С трудом ставит ногу на очередную ступеньку.

Бросает на меня косой взгляд — смотрит, как на дуру.

— Я здоров как бык, глупая! Просто… скажем так… то, на что я должен тратить только часть магического резерва… выпивает меня досуха… а потом ещё и откусывает сверху. Что с этим делать, пока не знаю… но придумаю.

— Это какой-то дурацкий магический обряд? Артефакт? Портал? Что, чёрт возьми, ты вытворяешь и почему совершенно не думаешь о собственной безопасности⁈

Он останавливается, покачиваясь.

Слабо улыбается, поднимает руку и проводит пальцами по моей щеке. Рука безвольно падает, и мне становится жутко.

— Когда ты так говоришь…. становишься похожа…. на сварливую жёнушку. Мне нравится.

— Давай уже шевелись! — заявляю раздражённо и тяну его дальше. Уже вижу слабый свет, пробивающийся сверху. Где-то там явно есть окно, через которое светит луна. Ни одного факела на самой лестнице. Как он тут живёт⁈ Тут же шею сломать можно в темноте.

Пока преодолеваю последние витки, Вольфред несколько раз наваливается на меня так, будто теряет ненадолго сознание. Но потом снова встряхивается и идёт.

Упрямый принц. Несгибаемая сила воли.

А ещё — ужасно тяжёлый принц.

Когда мы вваливаемся в его покои, мне даже не верится, что я это сделала. Мельком отмечаю обстановку — неожиданно скромную и лаконичную. Круглая комната, стрельчатые окна. Камин, перед ним массивное кресло, пушистый белый ковёр на полу. Письменный стол у окна, забранного ромбовидной решёткой. Снаружи налипли снежинки, вьётся причудливая вязь инея. Пара сундуков, окованных листами металла.

Широкая низкая кровать без балдахина занимает центральное место. Кто бы сомневался. В полном беспорядке, не застеленная. Гоню от себя мысль о том, сколько в ней побывало баб. Люсинда говорила, он любит с комфортом… Да господи, о чём я только думаю⁈

Почти толкаю его на постель. Коленки дрожат после перегрузок, которые только что пришлось вытерпеть. Приходится самой поднять его тяжеленные ноги с пола и перетащить туда же, потому что сам он уже не в состоянии. Укрываю плотным одеялом, подтыкиваю со всех сторон. Надеюсь, хоть это немного согреет. Кидаюсь к камину и начинаю разжигать. Руки дрожат, не сразу попадаю кресалом по кремню.

— Не надо с-со мной обращаться… как с б-больным ребёнком, — вяло ворчит с постели. А у самого зуб на зуб не попадает.

Я начинаю чувствовать отчаяние.

— Если не заткнёшься, ещё и градусник поставлю! И тебе совершенно точно не понравится место, в которое я его тебе поставлю! — нервно огрызаюсь, а у самой холодеет внутри.

Потому что его дрожь становится сильнее, это не может скрыть даже плотная ткань одеяла.

Ничего не помогает. Ни разгорающееся пламя, ни одеяло, ни Гром, который немедленно вскакивает на кровать и ложится рядом с хозяином поверх одеяла.

Вольфреда колотит всё сильнее. Его глаза, которые устремлены на меня, сверкают лихорадочным блеском, как бывает во время сильной температуры. Вот только у него нет температуры! Для этого мне даже градусник не нужен, чтобы определить. Он холодный как лёд. И кожа по-прежнему синеватого оттенка.

Хочется бежать за лекарствами, хочется сделать хоть что-то, только не стоять столбом, глядя на него в бессилии. Но за недолгое общение с этим гадким принцем я для себя уяснила, что он может быть каким угодно, только не лжецом. Сказал, что лекарства не помогут, и у меня почему-то ни тени сомнения, что значит, так и есть. Он не похож на идиота, который будет храбриться и нарочно отказываться от лечения, если оно существует. Для этого он слишком любит себя и жизнь.

— Кс-стати, Эльф! Рад, ч-что тебе понравилось. П-платье. Тебе охренеть как идёт. Хотя лучше было бы, к-конечно без него…

Я смотрю на него несколько мгновений. Моргаю.

А потом берусь за пряжку на плече и расстёгиваю её.

Затем и вторую.

Платье падает к моим ногам. Как и ожидала, держалось на одном честном слове. Ну что за извращенцы такие платья делают? Наверное, примерно такие, которые дарят.

Остаюсь в одной тоненькой нижней сорочке до колен, с узкой полоской кружева по вырезу и крохотными бретельками.

Удивление в глазах принца сменяется пляской дьявольских огней.

— Не знаю, что с т-тобой с-сегодня, Эльф — но мне оп-пределённо нравится. П-продолжай!

— Это не то, что ты подумал! — рычу я. — И глаза свои бесстыжие закрой!

Переступаю ногами, оставляю позади комок дорогой ткани цвета морской волны.

— Ни за ч-что! Т-такое зрелище проп-пустить…

Решительно подхожу к постели, откидываю край одеяла… от того, какими глазами помирающий развратник облизывает мой вырез, когда наклоняюсь, понимаю, что помирать он точно не собирается. По крайней мере не сегодня.

Забираюсь под одеяло, накрываю нас обоих обратно. Гром лежит смирно по другую сторону от хозяина, положив лохматую морду на передние лапы.

Вольфред поворачивает ко мне голову. Его лицо рядом и плотоядное выражение глаз не прибавляют мне уверенности. Но раз уж я решила, отступать нельзя.

Как на зло, в постели принца отвратительно удобный мягкий матрас и возмутительно пахнет… принцем.

Двигаюсь ближе, укладываюсь на подушку рядом и командую строго:

— Иди сюда! Обними меня.

— Я, кажется, всё-таки с-сдох и попал на небеса… Эльф, ты, раздетая, в моей постели…

— Заткнись и помолчи. Я всего лишь пытаюсь вернуть долг. Грейся.

Он с трудом поворачивается на бок, мне приходится помогать.

И меня со всех сторон придавливает ледяная тяжесть. Я впитываю холод его тела и мне кажется, точно себе что-нибудь отморожу. Как раз те части тела, что ему так нравились, первыми — потому что он к ним особенно тесно прижимается.

Сверху меня придавливает каменная рука.

Он такой холодный, что мне жутко. Человек, который не мёрз даже в лютую стужу, который ходил голым в сугробах… что же с ним такое?

Холод от его тела проникает мне до костей, но я не отодвигаюсь. А он зарывается лицом мне в волосы… и я с облегчением замечаю, что дыхание на моей шее по крайней мере тёплое. Значит, не всё ещё потеряно.

Правда, шея моя от таких действий покрывается совершенно неприличными мурашками и напоминает мне настойчиво о том, что раз принц, его постель и моя девственность совпали наконец-то в одной точке пространства, то почему бы нам и не погреть замерзающего какими-нибудь более активными способами? В конце концов, меня-то он грел когда-то в сугробе…

— А между прочим… я ради тебя тогда не поленился раздеться полностью… — бормочет принц, а потом прижимается к моей шее холодным поцелуем, и от сочетания того жара, что бурлит у меня внутри от воспоминаний, и льда его прикосновений, меня выгибает дугой. Сама прижимаюсь еще теснее, хотя казалось, больше уже некуда. Чувствую каждую линию рельефа его могучего тела. Мысленно молюсь всем богам, имена которых почти уже не помню, чтобы отдали его холод мне.

Кажется, мольбы все-таки доходят по назначению. Потому что постепенно его дрожь проходит, а кожа едва заметно теплеет. Прижимающая меня сверху рука расслабляется.

Вольфред бормочет что-то неразборчиво сквозь забытье мне в шею. Ругаю себя по чём свет, но ужасно хочется узнать, что он такое говорит.

В конце концов, не выдерживаю и переспрашиваю:

— Что ты там бубнишь?

Его левая рука перемещается мне на ягодицу, оглаживает бегло и снова опадает.

— Такую, как ты, стоило ждать…

Он так и засыпает, уткнувшись мне в волосы. Ровное дыхание и медленно теплеющая кожа, уютный треск пламени в камине и схлынувший страх за жизнь этого бедового принца, да ещё и ужасный недосып прошлой ночью, а потом нервный, полный тревоги день — всё это вместе приводит к тому, что я проваливаюсь в глубокий сон тоже.

Серый рассвет едва пробивался сквозь затянутые инеем окна.

Где-то уютно шелестела метель. Здесь, на такой высоте, ветер был особенно сильным. Он бился грудью о крышу, пытался ворваться в башню, но внутри было тепло и очень тихо. Лишь чуть слышимый звук щелчков, с которым двигались огромные стрелки часов где-то совсем рядом.

А ещё — ровный звук сонного дыхания.

Я не привыкла спать одна. Никогда не спала с кем-то. За всю свою жизнь, даже в детстве.

Мне понадобилось много времени, чтобы понять, почему мне так непривычно, так давит упоительно прекрасная тяжесть и хочется мурлыкать кошкой и изгибать спину, проснувшись. Понадобилось много времени, чтобы решиться-таки открыть глаза.

Его лицо во сне расслабилось и было тоже странным и непривычным. Слишком уютным. Беззащитным. Как будто он снял все щиты передо мной. Доверился так, как не доверял никому никогда.

Закусив губу, я изучала это лицо — так близко, слишком близко. Рука на моём бедре не шевелилась, просто лежала там удобно, как у себя дома. Принц спал. Кожей я чувствовала привычный жар его ладони. Вольфред был всё ещё слишком бледным, тени под глазами и обострившиеся черты лица, но кризис, кажется, позади. Мы справились.

Нахлынувшее облегчение поставило меня в тупик.

Больше нельзя было отмахиваться от своих чувств и игнорировать их. Это становилось для меня слишком опасным — смертельно опасным — чтобы и дальше делать вид, будто ничего не происходит.

Когда же всё успело так поменяться?

Я искала и не находила внутри той ненависти, что снедала меня, когда я только-только приехала во дворец Снежных стражей.

Я пыталась нащупать хотя бы её отголоски, и не находила.

Но как же так⁈ Я ведь должна, я обязана его ненавидеть! За то, что он сделал, не может быть другой платы.

Вдруг подумалось. А ведь так просто было бы убить его прямо сейчас.

Наплевав на приказ ждать первой брачной ночи, наплевав на то, что на самом деле мне было велено сделать… Ведь я изначально лишь сделала вид, что согласилась с Мудрыми и стану послушным орудием в их руках. План Магистериума был гораздо более коварен, чем просто убийство наследника Северных стражей. Чтобы сделать это, не обязательно было ждать свадьбы, у кандидатки на роль невесты было бы полно удобных случаев и до этого торжественного события. Но им нужно было пышное празднество. Только в ночь свадьбы я должна была выполнить порученное. Для этого в моей коллекции склянок имелось достаточно зелий.

Которые я покорно взяла из их рук.

Сама же замыслила нечто иное. Простое, прямое как стрела, и такое же гибельное.

Я хотела воспользоваться планом Магистериума, чтобы оказаться ближе к принцу. Всё сделала, чтобы на эту роль взяли именно меня.

Я хотела, подобравшись к Вольфреду, нарушить повеление Магистериума и свершить свою личную месть. После этого меня бы убили, я знаю. Не стража дворца, так свои же. Магистериум не прощает предателей.

А я собиралась стать предательницей дважды. И тех, кто меня послал… и того человека, который лежит передо мной, доверяя полностью, такой беззащитный и слабый сейчас, несмотря на всю свою силу.

Отомстить. За то, что от этих рук, что сейчас меня обнимают, погибла вся моя семья.

Всё моё племя.

Больше нет никого. Я последняя.

Никогда под сенью Вечного леса не зазвучат волшебные песни народа Дану.

Когда магистр Корнелиус подобрал в замерзающем лесу одинокую дрожащую девчонку, я была уже почти за гранью. Он вернул меня с того света, и с тех пор я служила ему верой и правдой, чтобы хоть как-то вернуть долг. Но я всегда знала, что буду последней. Когда-нибудь с моей смертью затихнет последний голос Дану — последняя нота дивной песни жизни, которую много тысячелетий пел мой древний народ.

Всё, чего я хотела все эти годы, это отомстить. Чтобы потом с чистой совестью уйти туда, где уже меня заждались. Последним эхом, последним звуком, последней памятью. От моего народа не осталось книг и свитков с летописями. Мы не портили природу следами своего существования, не оскверняли кору деревьев или камни рунами, как это делают люди. Наши мифы и легенды передавались из уст в уста от поколения к поколению.

Люди, пришедшие в наши леса, теснили нас всё сильнее и сильнее, мы не сразу распознали беду. Наивно считали, что земля так прекрасна и велика, что всем божьим созданиям хватит на ней места. А когда поняли, что происходит — было уже слишком поздно. Дану оставалось слишком мало. Пока наше последнее поселение не уничтожил вот этот человек передо мной. И я своими собственными глазами видела синие сполохи магии и силу, что струилась из него, отбирая жизни одну за другой, заставляя крики смолкать в зимнем лесу, заметённом снегом.

Он был тогда совсем юным. Сколько ему было? Лет двадцать, не больше. Я прекрасно помню равнодушно-спокойное выражение на холёном лице. Тщательно сплетённые волосы, убранные с висков. Меня, восьмилетнюю девчонку, умирающую от ужаса, слишком поразило тогда это красивое лицо. Намертво въелось в память. Это оно приходило ко мне в кошмарах снова и снова каждую ночь, много лет подряд.

Магия льда. Плоть от плоти сурового Севера. Север слишком прекрасен, но слишком жесток к тем, кто осмелится слишком долго вглядываться в его полыхающие огнями небеса.

Вольфред уже показал мне однажды, с какой лёгкостью он пользуется этой магией.

Может, нечто подобное он делал и этой ночью.

А я зачем-то его спасла, вместо того, чтобы свершить справедливый суд и добить.

Что со мной? Как я могла так сильно заблудиться?

Душу рвёт на части и сердце плачет кровавыми слезами.

Так зачем длить эту агонию?

Может, закончить всё сейчас?

А дальше — будь что будет.

Гром перестаёт пыхтеть и поднимает морду с лап.

Смотрит внимательно прямо мне в лицо своими бесконечно мудрыми и пронзительными синими глазами. Но я не обращаю на него внимания.

Вся моя Вселенная сейчас сконцентрировалась в одной точке.

Вся моя жизнь вела к выбору, который сделаю сейчас.

Вся моя судьба — к человеку, который стал моим личным, персональным Роком.

Осторожно тяну руку к его лицу. Почти касаюсь кожи. Мне мучительно сильно хочется это сделать.

Медленно веду пальцы вниз и замираю над шеей.

Вижу отчётливо, как бьётся жилка. Мерный пульс. Слишком медленный, но ровный.

Всего лишь небольшое усилие. Можно было бы чуть сильнее нажать вот здесь… и здесь… и дело сделано.

И это великолепное тело останется лежать бездыханным у моих ног. Я буду отомщена. Они все будут отомщены. Может быть, тогда я стану спокойно спать по ночам, не видя кошмаров.

Это было бы так просто….

Воздух словно сгустился вокруг. Пёс не двигается, будто каменное изваяние, смотрит внимательно, смотрит мне прямо в душу. Но не предпринимает ничего.

— Лучше бы ты перегрыз мне глотку, — говорю горько. — И избавил меня от этих мук.

Роняю руку.

— Потому что я не могу.

Сейчас — не могу — добавляю мысленно. Я обязательно смогу, когда придет время. Я же должна. Я обязана. Я поклялась отомстить, а такие клятвы не нарушают.

Но не сегодня! О предки, пожалуйста, не сегодня! Дайте мне еще немного времени. Совсем чуть-чуть. Прежде, чем я принесу вам эту жертву.

Но кажется, я уже знала, что и для меня жизнь закончится в тот самый миг, как от моей руки прервётся его.

Вольфред проворчал что-то сквозь сон, обнял моё одеревеневшее тело обеими руками и притянул к себе теснее.

Я уткнулась лицом ему в грудь, вдохнула запах кожи, прижалась губами. Жалобно всхлипнула, прильнула ближе, как ребёнок, который ищет защиты.

Слёзы катились по щекам, я не могла их вытереть, потому что проклятый принц слишком крепко меня обнимал.

Гром одним плавным движением спрыгнул с постели и бесшумно как призрак вышел из комнаты, оставив неприкрытой дверь.

— М-м-м-м… почему так мокро, как будто прямо у меня в постели пошёл дождь? — проворчал хриплый сонный голос над ухом.

Я замерла в панике.

Он же только недавно был при смерти! Опустошён и совершенно без сил! По моим расчётам, должен был проваляться в глубоком сне ещё минимум сутки!

Мне стало страшно так, будто меня застукали на месте преступления. Как будто принц мог влезть в мою голову и узнать, о чём я думала совсем недавно.

Могучее тело, к которому я прижималась так неосторожно, пришло в движение, укладываясь поудобнее, так, чтоб мы лучше совпали. Рука на моём бедре сместилась, погладила, прижала к низу живота древним как мир движением. Жестом обещания. Жестом, на которое всё моё женское естество немедленно откликнулось. Я сжала ноги сильнее, но не помогло. Наоборот, от этого почему-то стало только хуже.

На моё лицо опустились горячие губы и принялись осторожно сцеловывать слёзы.

— Солёная… Моя девочка-тайна. Почему ты плачешь?

— Приснился плохой сон, — прошептала я. Опять ложь. Очередная ложь. Я запуталась в ней, словно в липкой паутине. Почему не подумала о том, что лгать будет так мучительно больно?

— Расскажи, — потребовали губы, а потом добрались до моих закрытых глаз и стали целовать мокрые ресницы.

Я упрямо молчала.

Рассказать? Господи, как это было бы просто! Как соблазнительна была эта мысль — сейчас, когда сильные руки убеждают, что я в полной безопасности, что я могу довериться, что меня защитят от чего угодно. Вот только моя правда — не из тех, от которых можно защитить.

Моя правда — это обоюдоострый меч, который способен смертельно ранить нас обоих.

Стоило мне представить, каким станет его взгляд, когда он узнает, зачем я приехала к нему во дворец…

Если я расскажу, он никогда больше не будет целовать меня с такой нежностью, как сейчас.

Никогда не прикоснётся так, как сейчас.

Никогда не назовёт «своей».

Одна мысль об этом — и словно клинок, что воткнули мне в грудь, проворачивают жестоко.

Медленно открываю глаза. Встречаюсь с льдистым взглядом в упор.

— У каждого из нас свои тайны. Ты так и не сказал мне, что делал этой ночью, — говорю едва слышно.

Принц улыбается краешком губ.

— Непременно расскажу. После первой брачной ночи. А если из неё плавно сделать «утро», да ещё провести прямо сейчас… то и секрет ты узнаешь раньше…

С улыбкой коварного искусителя эти порочно красивые губы тянутся ко мне.

Отворачиваюсь. Пытаюсь вырваться из объятий, упираюсь ладонями в грудь… Мне кажется кощунственным принимать от него ласку сейчас.

Принц одним рывком перекатывается так, что я оказываюсь лежащей на нём сверху.

Попытка оттолкнуть приводит лишь к тому, что я изгибаюсь в спине, а мои волосы падают принцу на плечо шелковистым потоком. Смешиваются с серебром его волос. Жадный взгляд останавливается на моей груди, которая оказывается в опасной близости от наглых губ.

— Вольфред!..

— Что? Ты сама ко мне пришла. Сама разделать и забралась ко мне в постель. Кем бы я был, чтоб не оценить такой подарок судьбы? — мурлычет принц. А обе его руки вольготно устраиваются на моей пояснице, переплетают пальцы в замок. Из такого капкана мне не выбраться никогда.

— Надо было носить с собой твои подарки… — Вздыхаю я обречённо.

Принц хмыкает.

— Почему, кстати, ты так любишь оружие?

Очередной вопрос прямо в яблочко. Но по крайней мере, на этот я могу ответить честно.

— Потому что оно даёт мне иллюзию безопасности.

Вдруг осознаю, что впервые за много лет я перестала носить на теле нож. В этом дворце, рядом с этим человеком чувство безопасности мне стало приносить нечто иное.

Это откровение заставляет окончательно растеряться.

Наверное, поэтому я не протестую, когда Вольфред подаётся вперёд и зубами стягивает одну из бретелек с моего плеча. Вторая падает сама.

— Давай с тобой договоримся, — говорит принц, окидывая довольным взглядом открывшийся вид. — После свадьбы. Твои тайны в обмен на мои.

Не знаю, что ответить. Поэтому молчу, продолжая закусывать губу до крови. Чувствую во рту солоноватый привкус.

А он не ждёт ответа. Просто утверждает.

Горячие ладони тем временем движутся медленно вниз по моему телу, плотно прижимаясь. Я не шевелюсь и жду, что будет дальше. Наверное, всю силу воли растеряла, когда пыталась заставить себя снова стать собой — такой, какой пришла в этот проклятый дворец. Но кажется, для меня больше нет пути назад.

Сердце гулко бьётся. За окнами шелестит метель. Отдают последнее тепло угли догоревшего камина. Притихший дворец ещё весь объят сном, и такое чувство, будто мы сейчас одни во всём мире.

Его руки ныряют под сбившийся подол моей сорочки и весомо ложатся на ягодицы, по-хозяйски сжимают нежные полушария через тонкую ткань панталон. Принц прикрывает глаза на мгновение — как гурман, который попробовал особенно изысканное блюдо.

— М-м-м-м… кто бы знал, что у моего хрупкого и изящного Эльфа окажется такая шикарная задница! Я в замешательстве…

— По поводу… чего?.. -я уже задыхаюсь. Дыхания не хватает, сердце вот-вот остановится.

— Какая же часть твоего тела будет у меня любимой. Подозреваю, что все.

Когда он без предупреждения вдруг подталкивает меня, тянет вверх по своему телу, вырез сорочки окончательно примиряется со своей судьбой и соскальзывает вниз, оголяя грудь.

С ворчанием голодного волка принц устраивает меня так, чтоб ему было удобно.

Теряю равновесие, упираюсь ладонями в подушку по обе стороны его головы… сама подставляюсь под жадные губы.

Но первым меня настигает его язык.

Дразнящим движением едва ощутимо проводит по вершине груди, вырывая из меня протяжный стон. Возвращается, закрепляя результат. Ещё раз. И ещё. Я вскрикиваю и тону в острых ощущениях. Каждое движение отзывается тянущей болью где-то внизу. Или это так моё тело кричит о невыносимой потребности в другом, более откровенном и жарком касании.

Огне, чтоб заполнил пустоту у меня внутри. Всего несколько слоёв ткани — слишком много, чтобы я его получила. И слишком мало, чтобы не чувствовать прямо сейчас, как сильно принц хочет мне его дать.

Губами захватывает в плен ноющий сосок.

Всасывает его, одновременно нежит языком. Ритмичные движения губ заставляют всё сильнее пульсировать между ног.

Коварный укус сменяет томную нежность — и я снова вскрикиваю. Мой хриплый крик эхом отзывается в недрах башни. Мне остаётся лишь надеяться, что слуги во дворце слишком сильно боятся принца, чтоб не подниматься сюда без его прямого веления. Очень скоро мысли начинают путаться и мне становится всё равно.

Оставляет в покое мою левую грудь — только для того, чтобы вплотную заняться правой.

А тем временем большие пальцы его рук, постепенно поглаживая, незаметно смещаются куда-то ниже… легко проводят по внутренней стороне бёдер… ныряют под кружевной край панталон… кожа там так чувствительно и остро реагирует на первое в жизни, такое откровенное касание, что это просто невыносимо.

Я дёргаюсь, пытаюсь отстраниться. Его пальцы крепко впиваются в мои бёдра, не отпускают.

Вольфред резко переворачивается и подминает меня под себя. Вдавливает всей тяжестью тела в мягкий плен матраса.

Один быстрый взгляд глаза в глаза — и именно в этот момент я должна бы что-то сказать, остановить… но я молчу.

Впивается мне в губы, вжимаясь стальной жёсткостью своей груди в мою, нежную и обнажённую. И вот так, кожа к коже, оказывается настолько восхитительно, что я плюю на всё — и позволяю себя целовать, и целовать, и целовать снова, лишь бы продлить это сладкое туманное забытьё.

Прихожу в себя, только когда он бесцеремонно раздвигает мои ноги коленом.

А в то время, как его язык делает с моим ртом всё то, что другая часть тела явно желает сделать намного ниже, горячая ладонь незаметно подкрадывается к завязкам панталон.

Да ведь он же решительно вознамерился прямо сейчас добавить меня к длинному списку своих невест, которые расстались с девственностью, не дожидаясь свадьбы! Скорее всего, прямо в этой самой постели и расстались.

Разрываю поцелуй, отворачиваюсь от настырных губ, которые пытаются вернуть сбежавшую добычу. Толкаюсь обеими ладонями и рычу:

— А ну-ка не смей… Трогать там!..

— Почему? Ты же хочешь.

— Нет!!

— Знаешь, это очень легко проверить…

Легкое, невесомое прикосновение между ног большим пальцем — сверху вниз. Через тонкую ткань вымокшего белья ощущения невероятно острые.

Подкидываюсь разъярённой кошкой, чуть ли не шиплю так же. Бью его руками и ногами так, что какое-то время он просто пытается поймать мои бушующие конечности, а потом просто ложится сверху и придавливает всем своим весом. В таком положении уже не потрепыхаешься.

Смотрю на него ненавидящим взглядом. И этому гаду я помогала⁈ Надо было ночью прикончить все-таки, пока была такая возможность.

— Да пущу я тебя, пущу, успокойся! Маленькая лгунья.

Я замираю.

Отчего-то пугаюсь, что он всё знает. На долгий миг, который требуется моему сердцу, чтобы снова забиться. И в этот миг я чуть не умираю от страха.

Но его взгляд не изменился. Вольфред осторожно убирает пряди волос с моего лица. Любуется мной. В глазах — столько пламени, что им можно было бы растопить снега до самого горизонта. Заставить Северное сияние окраситься в палитру алого. И он добавляет:

— Врёшь, что меня не хочешь. А ты знаешь, что из всех преступлений для меня самое страшное — ложь?

Ну почему, почему это так тяжело…

Как будто невыносимое чувство вины падает мне на грудь и готово раздавить.

Как будто я предательница.

— Ничего, Эльф! Я тебя выведу на чистую воду. Надо только подумать, как. А сейчас иди, так и быть! Пока я добрый. Потому что моя доброта уменьшается пропорционально увеличению твоего времени нахождения в моей постели.

Я кубарем выкатываюсь из кровати принца. Поправляю подол сорочки дрожащей рукой. Тяну на плечи бретельки, сначала одну, потом вторую. Возвращаю грудь туда, где ей положено быть. Она вся горит от стыдных прикосновений и поцелуев. Мучительно-твёрдые соски ноют и болезненно реагируют даже на случайное касание. Ноги едва держат, как у новорождённого оленёнка. Отворачиваюсь, чтобы скрыть выражение лица. Он смотрит молча в спину, ничего не говорит, но смотрит так — что хочется вернуться. Искушение столь велико, что мне требуется вся сила воли, чтобы ему не поддаться.

Подхватываю мятое и противно стылое платье с пола, торопливо натягиваю, вздрагивая от контраста. Моё тело кричит и требует совсем другого прикосновения. Не холодного шёлка. А горячих рук и нагретых за ночь простыней. Кое-как, не с первого раза застёгиваю хищные волчьи морды на плечах.

Вопреки всему, парадоксально ощущаю жгучий стыд.

Ведь я и правда та, какой он меня считает.

Лгунья. Только он даже не подозревает, до какой степени.

Я лгу, что не хочу его. Лгу, что моё тело не жаждет избавиться от мешающих тряпок и прижаться теснее, прижаться без стыда, жадно и полностью принять всё, что он может мне дать. Лгу, что каждая клеточка моего тела не молит о прикосновении его рук. Лгу, что не таю и не схожу с ума от его пьяных поцелуев. Лгу, что не мечтаю забыть обо всём, стереть память и потеряться навсегда под одеялом в этой уютной тёплой комнате, оставив весь мир и своё отравленное прошлое где-то далеко.

Создать новую правду, только для нас двоих. Целовать до исступления. Любить до умопомрачения. Доверять так, как никогда и никому.

Но я лгу.

И с каждым днём запутываюсь в своей лжи всё сильнее.