Глава 22

Ярость и боль потери сделали меня отчаянным и безумным. Только я этого не понимаю. Мне кажется, что голова холодна, разум ясен, и только игра со смертью сейчас не даст окончательно свихнуться.

Огни геликоптера растворились в темноте ночи. А у меня только что вырвали сердце.

Разминаю пальцы рук, шею и предплечья. Ярость топит в адском приливе, словно волна бьётся о неприступные скалы. Все вокруг — пленные амазонки во главе с Мадиной, армия и сам Саид смотрят на меня с изумлением.

Здесь больше нет титулов и субординации. Нет шейха и его свиты. Есть только один, самый древний способ решить неразрешимый конфликт, и может, хоть ненадолго погасить пламя, что грозит сжечь меня дотла.

Ассасину позволяют встать и раздеться по пояс, то же самое делаю и я. Предстоит одолеть в рукопашном бою своего наставника. Вижу проблеск злорадства в глазах названной сестры, прежде чем ее заставляют опустить глаза ударом приклада в плечо. Ее ставки в этом поединке — не на меня. Зная, что я не оставлю ее в живых, она надеется на Саида. Зря. В случае победы жизнь будет дарована только ему.

Нас берут в кольцо. Реши Ассасин воспользоваться ножом — его изрешетят пулями на месте. Но я слишком хорошо его знаю. Поединок будет честным. Пора понять, чему я научился и вырвать победу даже ценой смерти того, кто всегда был хранителем семьи Аль Мактум.

Нападаю первым, бью, сморгнув багровую пелену перед глазами. Саид уворачивается от моего кулака, присев и попытавшись сделать подсечку ногой. Самый первый урок, который я хорошо усвоил. Резкий последующий удар проходит по касательной, снова не причинив Ассасину вреда.

— Дерись! — меня кроет вспышками адреналина, заглушающего душевную боль. — Бой!

В его сосредоточенных глазах легкая ирония. Удар, от которого уйдет даже дилетант. Бью с ноги, почти задев противника, но он ловко становится на мостик, чтобы снова вскочить и занять оборонительную позицию.

Это не бой. Ассасин позволит себя забить, не причинив мне вреда. Оберег нашего клана останется верным себе до последнего вздоха. Я могу вызвать его на поединок, но заставить драться на смерть — нет.

И от ярости у меня уходит рассудок. Забыв о правилах (хотя никаких правил такие кулачные бои не предусматривают), иду в атаку, нанося удары один за другим и уже не замечая, пропускает он их или же снова уходит. Только горят костяшки от прямых попаданий, а с плеч как будто разом падают не камни, а целое небо. Словно Атлант решил бросить непосильную ношу.

Бьет ли меня Ассасин в ответ, я не понимаю — не чувствую. Я не почувствую даже огнестрельное ранение. В ушах гул, перед глазами алая пелена. Но даже это все в комплексе не в силах затмить, вырвать прочь из памяти задумчивое лицо Газаль, ее сверкающие гневом и страстью глубокие карие глаза.

Она как будто здесь. Наблюдает за мной. Я продолжаю бить, то ли пустоту, то ли приговоренного мною Саида, не осознавая, что вместе с этим ищу ее в окружающей нас толпе.

Она рядом, словно тень, стоит за моей спиной, направляет мои руки и уводит от ответных ударов. Даже если их и нет. Я не замечаю.

Шум в голове на миг отступает, как и кровавая пелена. Я слышу крики бойцов. Но не подбадривающие — они что, просят меня остановиться? Удар приходится в песок.

Так и не понял, как я оказался на коленях, на земле, над поверженным Ассасином. Его губы разбиты в кровь, но, поймав мой осмысленный взгляд, Саид едва заметно кивает, словно подбадривая. Он не бьет в ответ, хотя в нем куда больше сил, чем во мне. Дает мне ценный шанс снять с себя ответственность за приведение приговора в исполнение под прикрытием вроде как равноправного поединка.

Из горла рвется крик. Снисхождение и сумасшествие — эти две ипостаси моего наставника снова приводят в бесконтрольную ярость. Сжимаю ладони на его шее, до боли в фалангах и предплечьях, до тех пор, пока алая пелена вновь не гаснет, уступая место глазам моей Газаль.

Какой в этом посыл, я не знаю. Она не просит меня остановиться в попытке шагнуть в пропасть бесконтрольной тьмы. Она просто рядом, в моем сердце и в моих мыслях. Ярости нет места рядом с обликом той, что владеет моей душой и телом с нашей первой встречи.

Смотрю, как из глаз Саида медленно уходит жизнь. Он не делает ничего, чтобы меня остановить. И тут в воспаленный рассудок врываются раскаленным клинком его недавние слова.

«Ты куда больший счастливец в сердечных делах, ведь ты обрел взаимную любовь. Твоя боль разлуки такая малость по сравнению с тем, что ты держишь в руках самое ценное сокровище. И рано или поздно ваши пути сойдутся. Но наши с Аблькисс — никогда…»

Это как удар огромной мощной волны, что разбивает безумие и злость в считанные секунды.

На плечи вновь обрушивается небо. Руки теряют силу, пальцы разжимаются. Пошатываясь, поднимаюсь на ноги, окинув взглядом притихшую толпу…

Саид приподнимается на локтях, откашливаясь и сплевывая кровь. А мое сердце бьётся по-новому, как будто только сейчас обрело четкое понимание того, насколько слова Ассасина правдивы.

Протягиваю руку. Но воин песков и не нуждается в моей помощи, встает сам. А все вокруг затихают, ожидания либо продолжения боя, либо моего вердикта.

— Изгнание! — мой голос звучит громко и твердо, несмотря на усталость. Я принял много ударов, и далеко не самых легких, как оказалось. — Дайте ему воды, провизии и коня. Саид, ты больше не служишь моей семье и моему эмирату. Отныне ты изгнанник. Твои люди мертвы. Знай, если я услышу о тебе, либо ты решишь однажды пойти против меня, я найду и истреблю вас.

Ассасин сплёвывает кровь. Я жду ненависти в его глазах, но ее там нет и в помине.

— Мой шейх, благодарю тебя за оказанную милость. Аллах свидетель, я никогда не потревожу ваш покой. Но всегда, помни это, останусь верным стражем тебе и твоему отцу. Этого уже никто и ничто не отменит.

Коротко киваю. Внутри пустота. Но я не имею права на слабость и прощение.

Ему приводят лучшего арабского скакуна Мадины. С седла свисают фляги с водой и ланч боксы с провизией. Я не знаю, куда направится отверженный страж, но знаю точно, что пустыня — его родной дом. Он воин песков. Если ему и грозит смерть, то вовсе не от жажды и голода.

Возможно, нам есть, что сказать друг другу на прощание, но я лишаю нас последнего слова. Только внутри что-то царапает. Отец поймет и даже одобрит мое решение. Я не могу поступить по-иному.

Смыв с лица кровь и песок, Ассасин быстро надевает футболку и куртку. Ножи и саблю я ему оставил.

А затем, натянув поводья чистокровного жеребца вороной масти, с ликующим криком воинов пустыни срывается с места. Звук копыт гулко раздается в предрассветной тишине, пока фигура изгнанного всадника не скрывается во все еще густой тьме за пределами оазиса…

Силы едва не покидают меня. Кто-то подходит, протягивает флягу с водой. Ощущаю привкус гуараны. Командир отряда утвердительно кивает — ему лучше знать, что мне необходимо после совсем не легкого кулачного боя. Он видит, что я с трудом держусь на ногах, и силы тают.

Нежадно болят ребра, скула и подбородок. Кажется, шатаются коренные зубы. Саид не стал унижать меня перед воинами, бился как истинный воин. А я под яростью и адреналином даже не понимал, что меня избивают.

— Что делать с ними? — спрашивает командир отряда, кивнув на шеренгу пленных амазонок и Мадину.

Названная сестрица старается на меня не смотреть. Ее расчет на Саида не оправдался. Скорее всего, они были заодно, пока Мадина не объявила о своих намерениях причинить зло шейхе Аль Махаби. Если бы не страсть Ассасина к Аблькисс и защита своего интереса, никто не знает, что бы армия Мадины сделала с Газаль.

Запуганная прислуга нерешительно мнется под деревьями. Им идти некуда, они рабы моей сестры. Что с ними делать, я решу потом — скорее всего, отвезу в свой дворец, а там уже выяснится, захотят они остаться или вернуться в свои семьи.

А что касается Мадины с ее воительницами… Тут без вариантов. Я просто не имею права на еще один щедрый поступок в виде помилования. Да и изначально не собирался этого делать.

— Официального суда не будет, — говорю я громко, чтобы Мадина услышала мои слова и не обольщалась. — Мы решим все здесь. Для начала я с ней поговорю.

В теле болит каждая мышца. Я пошатываюсь при движении, понимая, что отдых был бы весьма кстати, но я не позволю его себе, пока не закончу здесь.

— Ты хотела продать Газаль работорговцам за хребтом. Это так? Как ты ее нашла в моем дворце? А, конечно же. У тебя хватает осведомителей даже положить змею мне в ванную. Я их всех найду. Не сомневайся.

Мадина делает вид, что не слышит моих вопросов. А я смотрю в лицо сестрицы, и борюсь с желанием ударить.

Чего ей не хватало? Путь от рабыни до свободной женщины, который мало кому удавалось проделать. Отцовская любовь эмира, блестящее образование, состояние, возможность выбрать себе любой путь. Как можно было все это пустить под откос, ради любви?

Любви? Сжимаю зубы. Любовь была в глазах моей матери. В сердце моей Газаль. А сестрицей двигали похоть и разврат, и ничего больше. Она так глубоко погрязла в беспросветной тьме, что уже не желала оттуда выбираться. У такого чудовища никакой любви быть попросту не может.

— Я жду, Мадина. Или мне отдать тебя на потеху своим бойцам?

О том, что названная сестра вела торговлю рабами с палестинскими террористами у подножия скалистых гор и поставляла им люксовый товар, я узнал совсем недавно. Мой отец ненавидел Давуда Аль Махаби за подобное. Когда узнает, что приемная дочь продолжила дело покойного эмира, это разобьёт ему сердце.

— Ты так ничего и не понял, Кемаль, — из ее горла рвется смех. — Я не буду делить тебя ни с кем. Как ты думаешь — куда пропадали твои бедуинские любовницы? Не показалось это странным? Я никого и никогда не потерплю рядом с тобой!

— Я избавлю тебя от этих мук ревности, сестра, — присаживаюсь на корточки, чтобы видеть ее лицо. — Там, куда ты отправишься, вряд ли у тебя будет на это время.

— Убей! — хохочет Мадина. — Давай! Только ты уже не увидишь свою принцессу, так и знай. Сам попробуй сносить голову после того, как шейха Аблькисс расскажет, что я с ней едва не сделала. Висам Аль Махаби порежет тебя на ремни!

— Ты хотела продать обеих на закрытом аукционе у палестинцев. Ты либо безумна, либо просто глупа. И я начинаю думать, что убить тебя будет довольно просто. Нет, я начинаю думать о том, сколько смогу выручить за тебя на том самом аукционе, где ты пыталась продать и Газаль, и шейху Аль Махаби.

Мадина смотрит на меня и продолжает смеяться.

— Кемаль, дорогой мой брат, безумец здесь ты. Они давно со мной работают, и я ценнее для них именно в качестве кладоискателя. Но твоя связь с ними сделает тебя отверженным!

— А ты права, — я поднимаюсь. — Принесите мне саблю.

И, глядя в побелевшее лицо Мадины, хладнокровно добавляю:

— Тебя там продавать резона нет. Я пущу с молотка всех твоих девушек. А затем сотру это змеиное кубло работорговцев с лица земли. Только для них, — киваю на ошарашенных амазонок, — уже будет поздно. Их увезут далеко новые владельцы, если не убьют на месте после первого же использования по назначению.

Амазонки расслышали мои слова. Возмущенный гул перешел в протесты, потом в мольбы. Они призывали Мадину заступиться. Но моя сестра не считала нужным спасать никого, кроме себя.

— Да пожалуйста. Султана уйдет дороже всех. Она невинна. Остальные тоже уйдут с молотка очень быстро…

Крики девушек переходят в вой. Кто-то начинает взывать ко мне, умоляя пощадить. Но я непреклонен. Чтобы уничтожить рассадник работорговли, мне нужна наживка. И они ею станут. Невиновных среди них нет.

— Склони голову, Мадина. Я приговариваю тебя к смерти.

Рукоять сабли холодит ладонь. Мне не так часто приходилось убивать. Но я не только мщу за Газаль, я совершаю убийство чести над той, что предала нашу семью.

— Кемаль, ты шутишь. Хорошо, мне страшно и все такое, я признаю свою вину, но мою судьбу должен решить эмир…

— Отец со мной солидарен. Если хочешь что-то сказать…

— Катись к шайтану, ты этого не сделаешь!

— Глупые последние слова! — собрав все свои силы и больше не желая терять времени на уговоры приговоренной склонить голову, сжимаю рукоять обеими руками и с оттяжкой замахиваюсь, вложив в удар всю свою ярость и злость…

Ее крик все еще раздается в моей голове. Что-то теплое, горячее заливает мои брюки, и сабля падает в песок, багровый от крови. Смотреть вниз у меня нет сил. Последний удар отобрал их.

— Шейх, — меня подхватывают под руку бойцы. — Вы ранены, пойдемте с нами…

Сознание действительно грозится покинуть меня. Кажется, сломано ребро, судя по боли от фатального замаха саблей, которая перебила шею названной сестре.

— Заканчивайте с ними. На борт… В моем эмирате нет и не будет места торговле рабами.

Они уводят меня прочь, чтобы я не увидел, что сотворил с Мадиной. Но когда я приду в себя, я все же решусь на это посмотреть..

Газаль

Мой мир разделился на составляющие не в тот момент, когда Ассасин истребил охрану и выкрал меня под покровом песчаной бури. И даже не тогда, когда я осознала, в каком положении оказалась, впервые посмотрев в холодные и, как тогда казалось, жестокие глаза Кемаля Аль Мактума.

Попыток разрушить мой шаткий и одновременно устойчивый мир было множество, и каждый раз он выстаивал среди испытаний, оставшись невредимым. Мне казалось, так будет и впредь.

Предвидеть, что все рухнет в тот момент, когда меня спасут и вернут домой, я не могла даже в самом диковинном сне.

Мне надо было что-то сделать. Отказаться лететь. Убедить Кемаля в том, что больше всего на свете я хочу остаться с ним. Прямо там, посреди этого хаоса, под проницательным и понимающим взглядом Аблькисс, воинов шейха, и даже Мадины. В тот момент это казалось единственно правильным решением.

А я как будто оцепенела и не смогла ничего сделать. Покорно позволяла себя целовать, вбирая драгоценные алмазы последних эмоций, чтобы наполнить ими свое сердце и бережно перебирать, когда боль станет невыносимой. Это было тем самым, что позволяло оставить надежду возможной встречи однажды в будущем. Если бы у меня не было этого шаткого каната, сердце разорвалось бы прямо там, посреди пустыни, под рокот вертолетного двигателя.

Я не смогла ничего сказать, не смогла решиться. Выпивала прощальную одержимость Кемаля, сохраняя, словно ожоги молний. И молчала, наткнувшись на ментальную преграду, которая была такой жестокой на фоне его прощального поцелуя…

Занимался серый рассвет, а вертолёт шел, рассекая мглу, над песками, унося меня все дальше и дальше от того, кто, сам того не ведая, держал в руках мое сердце.

Кира молчала, понимая, что любые слова могут довести до срыва, только иногда как бы невзначай сжимала мою руку и улыбалась обнадеживающе. От такой улыбки действительно легко было поверить в то, что точка в нашей истории не поставлена.

Высокие здания эмирата, гаснущие под натиском нового дня огни и цепи магистралей восстали из песков так резко, что я моргнула. Так мало времени, чтобы отвыкнуть от цивилизации и ощутить себя едва ли не своей среди песков и диких традиций. Они всегда будут связаны с именем Кемаля.

Вертолет коснулся посадочной площадки, представляющей собой сферу, с которой открывался потрясающий вид на залив. Я не замечала красоты, которая прежде заставляла сердце биться сильнее всякий раз, когда возвращалась домой. Но не в этот раз.

— Дома, — Кира сжала мою ладонь посильнее. — Думай о хорошем.

— О чем? — глухо спросила я, думая лишь об одном — как бы не расплакаться, когда увижу Далиля.

— О том, что родные стены лечат. Что тебя ждет привычная роскошь и любимые яства. Я к Висаму. Прости, что не могу с тобой остаться.

— Лети к брату. Я сама потом его навещу.

— Ты уверена, что стоит так скоро? В смысле, тебе придется отвечать на его вопросы, для этого надо прийти в себя…

Я прикусила губу, собираясь с силами, чтобы выйти на площадку.

— Надо скорее. Потому что с каждым днем это будет все сложнее и сложнее.

— Я сразу сообщу тебе, как самочувствие моего мужа и стоит ли вам начинать разговор именно сейчас, — Кира тепло улыбнулась. — А сейчас улыбайся так, будто тебя действительно спасли от незавидной участи, радуйся жизни и постарайся не поддаться хандре. Я обязательно позвоню.

Группа людей отделилась от арки и пошла нам навстречу, едва мои ноги коснулись бетонной поверхности. У меня камень упал с плеч, когда я поняла, что среди встречающих нет моего супруга.

— Мама!

Я утонула в объятиях Амани, не сдержав слез, почти как в детстве. Слушала ее слова о том, что Далиль приедет позже. Когда буду готова его видеть, а пока мне стоит остановиться в ее резиденции. Я была так рада этому обстоятельству, что обняла ее еще крепе.

— Как долго я смогу прожить у тебя, мама? — мой голос дрожал. — Я не хочу… я не готова сейчас возвращаться домой и видеть Далиля. Все так… Так перевернулось с ног на голову…

Амани вздрогнула, на миг отстранилась, пристально глядя мне в глаза:

— Так ты все знаешь, Газаль? Он… шейх Аль Мактум рассказал тебе?

— Что рассказал, мама?..

— Ничего, — Амани сглотнула. — Летим домой. Вам следует поговорить с мужем, но только тогда, когда ты восстановишь силы…