Глава 17. Итан

Шум арены бил по ушам ещё в коридоре. Сквозь бетонные стены просачивался гул болельщиков, и сердце начинало стучать в том же ритме, что барабаны на трибуне.

Сегодня игра. Не просто игра — та, что решала, живы мы в этом сезоне или нас похоронят в октябре.

Я шагнул в раздевалку. Тишина встретила меня не хуже крика.

Все головы повернулись.

— Смотрите-ка, Голливуд пожаловал, — протянул кто-то с задней лавки.

Смех. Подколки.

— Коул, автограф дашь?

— Или сразу в пресс-ложу, к своей актрисе?

Шлем грохнул о шкафчик. Смех ударил по ушам громче, чем рев толпы за стенами.

Я молча пошёл к своему месту. Лицо каменное.

Если дам слабину — сожрут здесь, до выхода на лёд.

— Тише, — раздался голос Маркуса.

Он сидел в углу, лента уже намотана на клюшку, взгляд тяжёлый.

Смех стих сам собой.

Дверь хлопнула. Вошёл Донован.

Он даже не смотрел по сторонам — сразу к центру, руки за спиной, лицо каменное. И сразу стало ясно: сейчас будет хреново.

— Вы все думаете, что это смешно? — голос у него был тихий, но каждое слово било, как клюшка по льду.

Никто не ответил.

— Пока вы тут строите из себя клоунов, — продолжил он, — снаружи нас рвут в клочья. Пресса, спонсоры, комитет. И знаете, кого они хотят видеть виноватым? — он резко повернулся ко мне. — Его. Капитана.

Тишина ударила в уши, как шлем об стекло.

— Итан, — он шагнул ближе, глаза сузились. — У тебя игра. Самая важная на этом отрезке. Но вместо того чтобы думать о шайбе, ты таскаешь за собой таблоиды и актрису на прицепе.

Я поднял голову.

— Я держу команду.

Донован усмехнулся. Жёстко, с презрением.

— Держишь? Да ты её в пропасть тащишь.

Бумага в его папке зашуршала, он швырнул её на стол.

— Сегодня будет видно, кто ты есть. Либо капитан Wolves, либо герой жёлтой прессы. Выбирай.

Он развернулся и вышел, оставив после себя холод и тяжесть, от которых даже дышать стало трудно.

Тишина тянулась, как резина. Парни смотрели на меня. Кто-то — с усмешкой. Кто-то — с ожиданием. Никто не сказал «мы за тебя». Никто не сказал «похуй на прессу».

И только справа, как всегда, прозвучал голос Маркуса:

— Брат, они не совсем неправы.

Я медленно поднял голову.

— Нет, — голос мой прозвучал твёрдо, глухо, но отчётливо. — Они не правы.

Взгляды слиплись на мне. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как где-то в углу капает вода из распылителя.

— Ария не мешает мне, — сказал я, вставая. — И не мешает хоккею. Она наоборот добавляет мне силы.

Я обвёл всех глазами. Парни ждали. Кто-то — усмехался. Кто-то — реально слушал.

— Сегодня, — продолжил я, сжимая клюшку так, что костяшки побелели, — я это докажу.

Сирена в коридоре.

Шум арены бил по ушам, как гул моря. Толпа кричала, трибуны вибрировали, будто стадион дышал вместе с нами.

Мы вышли из раздевалки цепью. Лезвия скрежетали по бетонному полу, потом выкатились на лёд, и холод врезался в кожу, в дыхание, в сердце.

Тренер Донован стоял у борта, руки за спиной, взгляд каменный.

Но сегодня на трибунах было больше, чем просто болельщики.

Я сразу увидел их.

В первом ряду, у стекла, в дорогих пальто сидели наши спонсоры — те самые, что звонили каждые полчаса. Рядом — двое из хоккейного комитета, с одинаково холодными глазами, с блокнотами на коленях. Они приехали не ради матча. Они приехали смотреть на меня.

Внутри что-то щёлкнуло.

Я вцепился в клюшку, опустил шлем и сказал самому себе: «Смотрите. Сегодня я покажу, кто я есть».

Я наклонился, глядя в глаза центру соперников.

Маркус хлопнул мне по плечу и сказал хрипло:

— Давай, капитан.

И сирена возвестила начало.

Шайба упала на лёд, и мир вокруг сузился до треска коньков и скрежета клюшек. Всё остальное — шум трибун, холодные взгляды спонсоров, присутствие комитета — растворилось.

Я в центре. Маркус — в воротах.

Мой брат. Моя последняя линия обороны.

И я знаю: пока он там, мы не пропустим.

— Поехали, — бросаю ему взгляд через всю площадку.

Он кивает в маске. Одного этого кивка хватает.

Я выигрываю вбрасывание. Шайба уходит к нашему защитнику, короткий пас — и мы уже несёмся вперёд.

Первый бросок вратаря соперников — на меня. Я ухожу корпусом, перехватываю, прорываюсь по борту. Толпа ревёт.

Вижу открытый угол — щёлк, и шайба под перекладину.

1:0.

Лавка взрывается криками.

Но я не праздную — разворачиваюсь, киваю в сторону Маркуса.

Это только начало, брат.

Дальше — жара.

Соперники ожесточённые, давят, лезут всей пятёркой. Наши защитники не успевают, и шайба уходит прямо в «дом». Бросок! И

Маркус падает в шпагат, щитком сбивает чёрный диск в сторону. Толпа ахает, а я уже летел назад.

Подбираю шайбу, гашу скорость, отдаю диагональ. Наш край выходит один в один и с руки вколачивает под ближнюю.

2:0.

Трибуна гремит. Спонсоры за стеклом переглядываются. Комитетский делает пометку.

А я думаю: видишь, Ария? Это не слабость. Это сила.

К концу периода я успел забросить ещё два. Один — чистым финтом вратарю, другой — добиванием после того, как шайба отскочила от стойки.

Но настоящий герой был за моей спиной.

Маркус закрывал ворота намертво. Он прыгал, бросался, ловил шайбы, которые невозможно было ловить. Он бил щитком так, что резина летела в потолок, а толпа вставала на ноги.

Каждый мой гол был его сейвом.

Каждый его сейв был моим шансом.

Когда сирена на перерыв прозвучала, я снял шлем, вытирая пот.

Толпа ревела. Wolves снова были живы.

Я посмотрел на трибуны — на спонсоров, на комитетских, на холодные глаза Донована у борта. И сказал себе:

Вот так. Так выглядит команда, которой не сломать. Так выглядит капитан, которого не убьёшь таблоидами.

И где-то внутри — тихо, как признание самому себе:

Ария. Ты дала мне этот огонь.

Раздевалка кипела.

Парни орали, шлемы грохотали о лавки, вода летела из бутылок. Кто-то подвывал гимн, кто-то обнимал Маркуса, который закрыл ворота на ноль.

— Коул! — голос Донована разрезал шум, как нож по стеклу.

Вся раздевалка притихла.

Я обернулся. Тренер стоял в дверях, руки за спиной, лицо — камень.

— Ко мне. Сейчас.

Его кабинет был маленьким, но сегодня он казался теснее, чем обычно.

Потому что там уже сидели они.

Донован кивнул в сторону стула:

— Садись.

Я сел. Спина прямая, взгляд — вперёд.

Не мальчишка. Капитан.

— Хорошая игра, Коул, — первым заговорил один из спонсоров. Его голос был тягучим, как мёд, но в нём сквозила сталь. — Очень хорошая.

— Команда выглядела иначе, — добавил комитетский. — Сильнее. Собраннее.

Я молча кивнул.

— Ты показал, что можешь вести за собой, — второй спонсор склонился вперёд. — Но давай честно: всё, что творится вокруг… скандалы, таблоиды, актриса. Это не то, что мы хотим видеть рядом с Wolves.

Слова ударили в грудь. Но я не отвёл взгляда.

— Я капитан этой команды, — сказал я ровно. — И я доказал сегодня, что вне зависимости от того, что пишут в газетах, я выведу Wolves на лёд и мы будем рвать.

Молчание. Бумага шуршит. Донован стоит у окна, не вмешивается.

— Хорошо, — наконец сказал один из комитетских. — Мы видели твою игру. Сегодня ты доказал. Но, Коул…

Он наклонился вперёд, глаза холодные, как лёд.

— Ещё одна ошибка. Ещё одна тень от твоей личной жизни, которая упадёт на Wolves — и тебе придётся выбирать. Хоккей или она.

Слова легли на плечи, как гиря. Но я не дрогнул.

— Я уже выбрал, — ответил я. — Хоккей.

И добавил про себя, сжимая кулаки под столом: и её тоже.

Я вышел из кабинета и вдохнул полной грудью. Воздух был всё тот же — пах потом, резиной и хлоркой из вентиляции, — но внутри он ощущался другим. Лёгким. Чистым.

И впервые за долгое время я почувствовал себя не в обороне, не под прицелом, а на своей территории. Я снова капитан Wolves. Я снова чёртов хозяин льда.

Парни в раздевалке хлопали друг друга по спинам, смеялись, обсуждали голы. Маркус поднял на меня взгляд — и только кивнул. Без слов. Этого хватило.

Но я не задержался.

Не мог.

Пока они праздновали, пока Донован обсуждал прессу, я уже был в коридоре.

Внутри всё клокотало: адреналин, злость, эйфория.

И желание.

Жгучее желание увидеть её.

Я швырнул сумку в багажник, прыгнул в машину и завёл мотор. Музыка грохнула из динамиков, но я тут же её выключил. Слишком громко, слишком пусто. Мне хватало собственных мыслей.

Ария.

Её лицо не выходило из головы.

Её глаза, когда она кричала на меня. Её ладонь, когда врезалась по щеке после того поцелуя.

Её голос, когда она отрезала: «Ты не дал мне шанса».

Но сегодня…

Сегодня я был другим.

Сегодня я чувствовал: смогу дать ей этот шанс. Смогу доказать ей то же самое, что доказал на льду. Что она не слабость. Что она — моя сила.

Я мчал по ночному городу, даже не глядя на светофоры. Адреналин после игры всё ещё гнал по венам, руки дрожали на руле.

Я знал: могу сейчас влететь в стену, врезаться в поток, но плевать. Потому что в груди жгло одно-единственное желание — оказаться у её двери.

Её дом встретил тишиной. Огни в окнах горели тускло.

Я заглушил мотор, вышел, поднял взгляд на эти окна и впервые за долгое время почувствовал страх.

Не перед соперником.

Не перед комитетом.

Перед ней.

Я поднялся по ступеням и нажал на звонок.

Секунда. Две. Пять.

Внутри что-то щёлкнуло, и я услышал шаги.

Дверь распахнулась.

Ария стояла передо мной.

В домашнем свитере, босиком, волосы растрёпаны, глаза усталые.

Я уже открыл рот — сказать всё, что крутилось в голове: про игру, про силу, про неё.

Но она не дала.

Потому что за её спиной, в полутёмном коридоре, я увидел силуэт. Мужской. Высокий. В футболке. Он вышел ближе, держа в руках кружку, и его голос прозвучал так спокойно, что у меня в груди всё оборвалось:

— Ария, кто там?