Глава 32. Итан

Я простоял у её двери, наверное, вечность. Голос сорвался, колени ныли от камня на крыльце, кулаки были разбиты о дерево, но я всё равно не уходил. Казалось, если уйду — потеряю её навсегда.

Но дверь так и не открылась.

Когда шаги наконец вынесли меня прочь от её дома, я чувствовал себя так, будто вырвал сердце и оставил его там, у порога.

Ночь прошла, как в тумане. Я пил, но даже алкоголь не помогал. Только то и видел перед глазами: её силуэт за дверью. Я был уверен — она там, в двух сантиметрах от меня. Но не открыла. Не простила.

На следующий день была игра. Я стоял в раздевалке, стягивая шлем на голову, и чувствовал, как внутри всё кипит. Парни шутили, настраивались, кто-то слушал музыку — а у меня в голове только её глаза. Или то, как она избегала этих глаз.

— Коул, ты с нами? — Маркус хлопнул меня по плечу.

— Да, — выдохнул я, но в голосе не было уверенности.

Мы вышли на лёд. Шум арены ударил в уши, трибуны ревели, но для меня это был всего лишь гул — пустой, как внутри меня.

С самого начала я играл жёстко. Слишком жёстко. Каждый толчок отдавался гневом, каждая стычка у борта — будто я бил не соперника, а самого себя.

Шайба не шла в клюшку. Передачи рвались, броски уходили мимо. Донован махал руками, кричал что-то со скамейки, но я слышал только собственное дыхание, сбивчивое и злое.

— Коул, соберись! — орал тренер. — Ты ведёшь команду, мать твою!

Я лишь сильнее врезался в соперника.

На пятой минуте второго периода всё сорвалось.

Защитник чужой команды ударил меня клюшкой по руке, и в глазах у меня потемнело. Я бросил клюшку, вцепился в него руками и повалил на лёд. Удары сыпались один за другим — в лицо, в плечи, куда попало.

Толпа взорвалась ревом. Судьи свистели, оттаскивали нас, но я рвался снова и снова, как зверь. Я чувствовал вкус крови во рту — своей и его.

Когда меня, наконец, оттащили, я был весь в поту, дыхание рвалось, кулаки дрожали.

— Коул! На скамейку! — разъярённый голос Донована резал слух.

Я плюхнулся на лавку, шлем съехал набок, и я уставился в лёд, не видя ничего перед собой. Команда смотрела на меня с разными лицами — кто-то с тревогой, кто-то с осуждением.

Маркус склонился ближе:

— Что с тобой, чёрт возьми?

Я не ответил. Только сжал зубы так, что челюсть затрещала.

После периода Донован ворвался в раздевалку первым.

— Коул! — его голос был, как гром. — Это что за цирк на льду?! Ты капитан или бешеный подросток?!

Я молчал, сидя с полотенцем на шее.

— Ты ведёшь себя, как идиот, — тренер не останавливался. — У тебя голова где-то ещё, но точно не в игре. Ты думаешь о чём угодно, кроме команды!

— Может, мне не стоит быть капитаном, — выдохнул я глухо.

В раздевалке воцарилась тишина. Парни переглянулись. Маркус резко обернулся ко мне:

— Не смей так говорить!

Но Донован уже шагнул вперёд, и его лицо было красным от злости.

— Ты знаешь, почему я сделал тебя капитаном? Потому что ты всегда был стержнем этой команды. Ты играл сердцем, бился за каждого. А сейчас? Сейчас ты валяешься в соплях и драках, как пацан.

Я уставился в пол. Слова вонзались глубже любого удара.

— Приведи себя в порядок, Коул, — рявкнул он. — Иначе я сниму с тебя букву «С». Понял?

Я сжал кулаки. Голос дрогнул, но я всё же ответил:

— Понял.

Тренер развернулся и вышел.

В раздевалке повисла тяжёлая тишина. Маркус сел рядом, положил руку на моё плечо.

— Ты либо расскажешь, что с тобой творится, либо сам себя похоронишь, брат.

Мы всё-таки вытащили игру. Чудом. С таким моим настроем и с моей дракой в середине матча мы должны были проиграть, но ребята бились, будто за троих. Маркус вытащил такие шайбы, что трибуны стоя орали ему фамилию, защита закрылась стеной, нападение прорвало в конце.

Сирена об окончании звучала, как выстрел в голову. Мы выиграли. Толпа ревела, но я стоял, упираясь руками в колени, и чувствовал только усталость. Ни радости, ни эйфории — пустота.

В раздевалке все кричали, смеялись, пиво брызгало из бутылок, музыка орала из колонки. А я сидел, стянув форму, и тупо смотрел в пол.

Маркус хлопнул меня по плечу:

— Ну, капитан, ты хоть улыбнёшься? Мы победили, мать твою.

Я усмехнулся, но вышло криво.

— Победили вы. Не я.

Он прищурился, глядя внимательно:

— Хватит, Итан. Давай, выкладывай. Что у тебя там за ад?

Я хотел отмахнуться. Сказать, что всё нормально. Но потом посмотрел на него — и понял, что уже не могу держать это в себе.

Я втянул воздух, провёл руками по лицу.

— Она беременна.

Маркус моргнул.

— Кто?

— Хлоя, — выдавил я.

В раздевалке шум стоял такой, что никто не слышал нас. Но я всё равно говорил шёпотом.

— Чёрт… — протянул он. — Ты уверен?

— Врач сказал. Семь месяцев уже.

Он выругался, прикусив губу.

— Итан… мать твою…

Я вскинул руки.

— Она сказала мне, когда было уже пять месяцев, — выдохнул я, обхватив голову руками. — Пять, мать её! Ты понимаешь, что это значит? Всё это время я жил, как ни в чём не бывало, строил жизнь, а она копила это как бомбу.

Маркус нахмурился, но молчал.

— И вот я смотрю на неё, слышу слово «ребёнок», и внутри всё переворачивается, — продолжал я. — Но не от радости. От ужаса. Я не готов к этому. Не готов к ребёнку. По крайней мере — с ней.

— Ты не хочешь детей? — осторожно спросил он.

— Хочу! — я вскочил, ударил кулаком по шкафчику так, что тот загрохотал. — Хочу! Но только не так. Не вот так, как сейчас. Я хочу детей от Арии. Только от неё. Хочу семью с ней, настоящую, совместную. Я хочу видеть, как она смеётся с нашим ребёнком на руках. Это моя мечта.

Я резко выдохнул, чувствуя, как голос дрожит.

— А не это дерьмо, которое навалилось на меня.

Маркус молчал, глядя внимательно.

— Понимаешь? — я почти прошипел. — Я только покорил женщину своей жизни. Я только начал верить, что у нас всё получится. А теперь… — Я махнул рукой. — Теперь Хлоя со своим животом рушит всё к чертям.

Тишина давила. Я сел обратно на лавку, сжал кулаки.

— Я не хочу семью с ней. Никогда. Я не могу любить ребёнка, который станет вечным напоминанием о предательстве. Но если это мой… если, чёрт возьми, это действительно мой… как я могу бросить его?

Голос сорвался.

— Вот и рвёт меня на куски, Марк. Между тем, чего я хочу, и тем, что, возможно, обязан принять.

Маркус долго смотрел, потом сказал тихо:

— Ты прав в одном. Семья — это ты и Ария. Всё остальное решаемо. Но ты должен быть честен хотя бы сам с собой.

Я закрыл глаза. Передо мной вспыхнул её образ — Ария. Смех, глаза, её голос. Моя мечта.

— Если у меня будет ребёнок, то только от неё, — прошептал я. — Только с ней.