Глава 36. Ария

Прошло почти три месяца. Или два с половиной — я уже перестала считать. Время здесь, в родительском доме, текло иначе: медленно, спокойно, размеренно.

Сначала мне казалось, что я просто сбежала, что это временно. Но с каждым днём я всё больше понимала: именно здесь мне легче дышать.

Я просыпалась не от звонков и уведомлений, а от запаха свежего хлеба — мама каждое утро пекла маленькие булочки. Вечером отец топил печь в бане, и мы всей семьёй сидели на крыльце, укутавшись в пледы, слушали, как за огородом поёт сверчок.

Итан пытался связаться со мной тысячу раз. Письма, звонки, сообщения. Иногда даже через общих знакомых. Но я не отвечала. Я даже телефон сменила — оставила только один номер, который знали родители.

Мама часто садилась рядом, когда я вышивала или читала в гостиной.

— Ты совсем похудела, Ари, — говорила она, поглаживая мою руку. — Тебе нужно есть больше. Тут воздух чистый, продукты свои… ты восстановишься.

Я улыбалась.

— Я уже чувствую, как мне лучше. Спасибо тебе, мама.

Она кивала, но в глазах у неё была тревога. Я знала, что она ждёт, когда я сама всё расскажу. Но я не могла. Слова застревали в горле.

Отец был строже. Он мало расспрашивал, но я ловила его взгляды — внимательные, изучающие. Как-то вечером, когда мы ужинали, он вдруг сказал:

— Главное, дочка, не вини себя за чужие ошибки. Ты же знаешь, да?

Я подняла глаза от тарелки.

— Знаю, — ответила тихо.

— Вот и держись этого. Жизнь длинная. А тот, кто не сумел тебя сберечь, уже всё потерял.

Я чуть не расплакалась, но только кивнула.

Мои дни были простыми. Я помогала маме в саду, собирала яблоки, стирала бельё, мыла полы. Иногда выходила в лес — там,

где мы с братом в детстве строили шалаши. Там было тихо, и я могла просто сидеть, слушая ветер.

Никто не смотрел на меня, как на певицу. Никто не обсуждал мои песни, платья, интервью. Я снова была просто Арией. Дочерью. Женщиной, которая умеет печь пироги и знает, как правильно укрыть помидоры на ночь от заморозков.

И впервые за долгое время я ощущала, что живу. Пусть с болью, пусть с воспоминаниями, но всё-таки живу.

Иногда ночью я просыпалась от снов, в которых был он. Итан. Его глаза, его руки. Его голос: «Только с тобой. Я хочу семью только с тобой.»

Я просыпалась и долго смотрела в потолок, пока сердце не успокаивалось. Потом вставала, шла на кухню, наливала молоко и сидела у окна, пока не занимался рассвет.

И каждый раз повторяла себе: нет. Не сейчас. Не после всего.

Я пыталась убедить себя, что так будет всегда. Что я смогу прожить всю жизнь здесь, в тишине, с родителями, вдали от прошлого.

Но где-то глубоко внутри знала: судьба так просто не отпустит.

Мы сидели в гостиной, как всегда вечерами. Мама принесла пирог с яблоками, чайник тихо кипел на кухне. Я завернулась в плед, положила ноги на диван. Всё было так просто, так правильно. Обычный вечер в родительском доме.

Папа лениво щёлкал пультом, переключая каналы. Политика, новости, сериал… Я смотрела в кружку, вдыхала запах чая, и вдруг знакомое имя прорезало уютный фон.

— …пресс-конференция Итана Коула…

— Подожди, пап, останови! — я резко поднялась, сердце забилось быстрее.

Он вернул на канал.

На экране был он. Итан. В спортивном костюме, усталый, но сосредоточенный. И на руках у него — маленькая девочка. Завёрнутая в розовое одеяло, крошечное личико, кулачки.

У меня перехватило дыхание.

— Это… — я прошептала, прижимая ладонь к губам.

— Тсс, — папа сделал тише и бросил на меня взгляд.

Итан стоял у трибуны. Вокруг — десятки камер, вспышки, журналисты с микрофонами. Но он держал малышку так осторожно, так бережно, будто весь мир перестал существовать.

— Спасибо, что пришли, — начал он, и голос его дрогнул. — Я хочу сказать несколько слов.

В зале зашумели, кто-то выкрикнул вопрос, но он поднял руку.

— Нет. Сначала я скажу. Потом будете спрашивать.

Он перевёл дыхание, посмотрел на девочку, что шевельнулась в его руках, и улыбнулся так, как я никогда раньше не видела.

— Её зовут Эмили, — сказал он тихо, но микрофон уловил каждую ноту. — И с сегодняшнего дня она — моя дочь.

— Я был дураком. Настоящим дураком, — повторил Итан, сжал микрофон так, что костяшки пальцев побелели. — Я говорил ужасные вещи. Глупости, за которые мне стыдно.

Он опустил глаза на девочку, что мирно сопела у него на руках.

— Я твердил, что не хочу её. Что она не моя. Что у меня нет сил и желания брать ответственность. Я отталкивал её ещё до того, как она появилась на свет.

В зале кто-то переговаривался, журналисты зашевелились, но он не отвёл взгляда от малышки.

— Но когда я впервые её увидел… — его голос дрогнул. — Всё перестало существовать. Все мои страхи, все оправдания, вся злость. Я просто смотрел на неё и понимал: это моё. Моё сердце, моя жизнь. Неважно, чья она по крови.

Он слабо усмехнулся, но глаза его блестели.

— Я держал её на руках, и у меня будто сняли с глаз повязку. Я понял, что всё это время я бежал от того, что и есть смысл. Она посмотрела на меня — и всё. Мир перестал существовать.

Фотовспышки ослепляли, кто-то задавал вопросы, но он даже не оборачивался.

— Эмили нужна мне. Больше, чем воздух. Она не виновата в моих ошибках, не виновата в том, что я был слепым идиотом. Она — чистая. И я сделаю всё, чтобы сохранить эту чистоту.

Он поднял голову, и в камеру попал его взгляд — прямой, открытый, полон боли и решимости.

— Я сказал когда-то, что не готов. Что не хочу. Но сегодня я здесь, чтобы признаться: я не просто готов. Я уже её отец. И я никогда больше не позволю себе сомневаться в этом.

Слёзы защипали глаза, я прижала ладони к лицу.

— Господи… — выдохнула мама рядом.

Я сидела на диване, не в силах дышать. Каждое его слово будто проходило сквозь кожу, пронзало сердце. Перед глазами был тот самый момент в больнице, когда он говорил мне, что не хочет ребёнка. Его холодный голос. Его глаза.

И вот сейчас — другой Итан. Держит малышку так, как будто боится, что мир её отнимет. Говорит слова, которые режут и лечат одновременно.

Он перевёл дыхание, крепче прижал Эмили к груди и вдруг сказал:

— Есть ещё одно заявление.

В зале раздался гул — журналисты навострили уши, камеры ещё активнее щёлкали.

— Я ухожу, — спокойно произнёс он. — Ухожу из команды. Из хоккея.

Тишина взорвалась десятками голосов:

— Коул, это серьёзно?

— Это временно?

— Вы травмированы?

— Это из-за ребёнка?

Он поднял руку, заставив зал стихнуть.

— Да. Это из-за неё, — он посмотрел вниз на малышку. — И из-за того, что я больше не хочу жить так, как жил раньше.

Голос его дрогнул, но он продолжил твёрдо:

— Всё это время хоккей был моим смыслом. Я бился на льду, срывал злость, искал адреналин, думал, что это и есть жизнь. Но жизнь — она здесь, — он чуть приподнял Эмили, будто показывая всему миру. — В маленьких пальчиках, в каждом её дыхании. И я больше не позволю себе потерять это ради очередного кубка.

Камеры вспыхивали без конца. Журналисты кричали, но он не останавливался:

— С этого дня я веду обычную жизнь. Я не звезда. Не капитан команды. Я просто отец. Мужчина, который наконец понял, что значит ответственность.

Он поднял глаза прямо в камеру, и я снова почувствовала, будто он смотрит именно на меня:

— Я готов отказаться от всего ради семьи. Ради неё. Ради той, кого люблю. Я сидела на диване, не в силах пошевелиться. Сердце сжалось так, что дышать стало трудно.

— Уходит из хоккея… — папа тихо покачал головой. — Это серьёзно.

Мама обняла меня крепче.

— Он сказал ради семьи, — шепнула она. — Ради тебя, Ари.

Я мотнула головой, слёзы катились по щекам.

— Нет, — выдохнула я, с трудом сглатывая ком в горле. — Нет, мама… они с Хлоей оба родители. У них есть ребёнок. Они уже семья.

— Ари… — папа нахмурился.

— А я тут… — я закрыла лицо ладонями, голос дрожал. — Я тут вообще ни при чём. Никаким боком.

Образ Эмили на его руках не отпускал. Маленькое личико, крошечные пальчики, его взгляд, полный нежности. Всё во мне кричало, что это правильно — он с ребёнком. Но вместе с тем сердце разрывалось: а я где в этой картине?