Глава 12

— Какая я? — медленно переспрашиваю я, нашаривая рукой какой-то ковшик, стоящий тут же у зеркала.

— Красная. И злая. — тут же добавляет он, хладнокровно уклоняясь, когда этот ковшик летит прямо в него.

— Сам ты злой! Придурок!

— Хватит орать, принцесса, — морщится он. — Что это у тебя вылезло? Аллергия?

— Именно, — выплёвываю я, едва не плача от того, как все болит. — Аллергия на чью-то тупость! Кто мне сказал, что солнцезащитный крем полная ерунда? Кто мне сказал, что никто еще от УФ-лучей не умер?

— Это от солнца что ли? — недоверчиво спрашивает Глеб, откровенно меня разглядывая. — Да неее, не может быть. У меня такого никогда не было.

Ненавижу мужиков.

Почему если у них такого не было, то значит, что этого в мире вообще не существует?!

— Потому что у тебя шкура, как у носорога! — рычу я. — А у меня чувствительный эпидермис.

— Эпидермис? Это что-то неприличное? — ухмыляется он.

— Дебил! Это кожа! И у меня она, в отличие от твоей, нежная и на солнце реагирует плохо. Смотри, у меня здесь все по одежде сгорело.

Я показательно приподнимаю бретельку топа, демонстрируя полоску светлой кожи, которая на контрасте с полыхающими плечами кажется особенно белой.

— Ничего себе, реально от солнца, — удивленно бормочет Глеб и успевает даже потрогать меня, прежде чем я его отталкиваю, зашипев от боли.

— Дурак совсем?

— А что?

— Больно!

— Сильно?

— Сильно!

— Блин. — Он как-то теряется и неуклюже топчется около меня, как медведь. — А я тебе… ягод нашел. Пока мы с Джеком в лесу гуляли. Хочешь?

— Нет, — мрачно говорю я. — Хочу, чтобы болеть перестало.

— А почему болит? — все еще не понимает Глеб. — Это же типа загар?

— Это типа ожог, — огрызаюсь я. — Вот сунь руку в костер и посмотри, будет тебе больно или нет.

— Так бы сразу и сказала, — хмурится он. — Раз ожог, значит, надо намазать чем-то.

— Прекрасная логика! Только чем? У тебя где-то завалялся крем для поврежденной кожи? — зло спрашиваю я.

— Нет. Только мазь с диклофенаком.

— Ну и все!

Жарко уже не только лицу и плечам, но и как будто всему телу. Такое чувство, будто у меня поднимается температура. И вообще состояние отвратительное: все болит, и хочется плакать.

А виноват в этом исключительно Глеб!

Кто же еще?

— Так, — решительно говорит он. — Давай-ка сделаем так, принцесса. Иди в душ, охладись, а я пока залезу в интернет и посмотрю, что помогает при солнечных ожогах.

— Помогает заранее кремом мазаться! — ядовито шиплю я, но послушно иду в ванную и отмокаю под прохладной водой, которая слегка притупляет неприятные ощущения.

Но когда я вылезаю из душа и привычно пытаюсь вытереться полотенцем, то едва не ору от боли. На обгоревшей коже махровая ткань ощущается как наждачка.

А еще снова надеть на себя топ просто нереально, потому что меня передергивает при одной мысли о том, что сейчас в мои ноющие плечи вопьются эти узкие бретели.

Пригождается рубашка Глеба, которая до этого была у меня на бедрах, чтобы прикрывать длину шортов, а сейчас я накидываю ее сверху как халат. И со страдальческим видом иду в комнату, где вчера спала.

На кровати уже сидит Глеб и в руках у него банка с чем-то белым.

— Что это? — моментально настораживаюсь я.

— Сметана! — объявляет он.

— Я в шоке. Ты вообще можешь о чем-то кроме еды думать?

— Могу, — ухмыляется он и бросает красноречивый взгляд на мои ноги. — Но это не для еды. Это чтобы мазать ожог.

— Сметаной? Ты нормальный вообще?!

— Это народное средство, — уверенно говорит Глеб. — Я в интернете прочитал.

— Ну давай попробуем. — Я с сомнением разглядываю сметану, которая по виду и густоте скорее напоминает масло.

Зачерпываю ее пальцами из баночки и размазываю по лицу. И как ни странно, реально становится легче. Сметана похожа на крем, она такая нежная и прохладная, что даже боль немного притупляется.

— Лучше? — спрашивает Глеб, который продолжает на меня смотреть, и я вдруг чувствую себя ужасно неуютно под его взглядом.

И так лицо все красное, так еще и эта сметана…

Я как колхозница. Только хуже.

Никогда не думала, что буду рядом с мужчиной выглядеть таким страшилищем. И пусть у меня на этого мужчину нет никаких планов, все равно это ужасно неловко и унизительно.

— Спасибо, — буркаю я. — Все. Иди. Я дальше сама разберусь.

— Уверена, принцесса?

— Уверена! Иди уже! — психую я.

Когда дверь спальни за ним закрывается, я сбрасываю рубашку, мажу сметаной лицо, шею, декольте, плечи… Остается только спина. И вот туда мне никак не дотянуться.

Я тянусь рукой, изворачиваюсь, как гимнастка, но обожженную кожу тянет, и это больно.

Чертов топ с открытой спиной!

Надо было эту дурацкую рубашку не на пояс завязывать, а сверху надевать. Вместо накидки. Или вообще на солнце не выходить.

Дверь спальни резко распахивается.

— Я тебе принес…

— Уйди! — взвизгиваю я, прикрывая руками грудь.

Правда, третий размер ладонями не прикроешь. Особенно такими узкими, как мои. А вот если это будут огромные лапищи Глеба…

Господи, о чем я вообще думаю?!

— Я тебе таблетку обезбола принес, — говорит он с непроницаемым лицом. — И воду. А ты спину специально не намазала или не достаёшь?

— Не достаю, — цежу я сквозь зубы.

— Помочь?

— Нет!

— Значит, помочь, — кивает Глеб и заходит в спальню. — Не бойся, я не смотрю.

— Врешь, — хмуро говорю я.

— Вру, — соглашается он без тени смущения. — Поворачивайся, принцесса.

Я даже не спорю: быстро встаю к Глебу спиной. В основном для того, чтобы он не пялился на мою грудь. Уж слишком откровенно он это делал, только что не облизывался.

Но легче от этого не становится.

Наоборот!

Теперь Глеб стоит так близко, что почти прижимается ко мне сзади. Я чувствую голой спиной тепло, исходящее от крепкого большого тела, чувствую его терпкий, подчеркнуто мужской запах, и это делает ситуацию еще более неловкой.

Под слоем сметаны моему лицу становится еще жарче, но, к счастью, Глеб этого не видит.

— Ты… — начинаю я странно осипшим голосом, а потом откашливаюсь и продолжаю: — Ты долго еще так стоять будешь? Любуешься там что ли?

Вопрос задумывался как сарказм.

Потому что любой дурак поймет, что любоваться тут нечем: моя обгоревшая кожа, мои толстые бока, всклокоченные волосы и сметана еще эта, черт бы ее побрал…

Абсолютный анти-секс. Упадет у кого угодно.

— Любуюсь, — хрипло соглашается Глеб, и почему-то это звучит удивительно серьезно, без малейшего намека на иронию. — Сама же знаешь, принцесса, что у тебя есть на что посмотреть. Особенно когда ты рот свой ядовитый закрываешь.

— Ах ты… — вскидываюсь я, но тут моей пылающей спины касается что-то приятно прохладное, и я мычу от удовольствия, забыв все свои претензии.

Глеб втирает сметану в мою кожу удивительно нежно. Гораздо нежнее, чем я бы это делала сама. Никогда бы не подумала, что его огромные грубые ладони умеют быть такими ласковыми.

Тот кусочек спины ниже лопаток, до которого я не доставала, он намазывает довольно быстро, но на этом не останавливается. Пальцы оглаживают болезненно ноющие плечи, осторожно трогают шею, кружат вокруг линии позвонков и опускаются ниже. Туда, где уже нет солнечного ожога.

И от этих прикосновений у меня сладко екает внутри и непривычно тяжелеет внизу живота.

— Там не сгорело… — шепчу я, почему-то зажмурившись.

— Это профилактика, — хрипит Глеб и продолжает меня гладить.

Я не останавливаю его.

Да, должна, но не могу. Слишком хорошо.

Вдруг моей обгоревшей шеи неожиданно касается горячий влажный язык. Это одновременно и приятно до дрожи, и шарашит по нервным окончаниям импульсом боли. Соски, которые я продолжаю закрывать ладонями, твердеют и теперь чувствительно трутся об мою кожу.

Я издаю полувсхлип-полустон, и Глеб замирает.

— Больно? Прости, принцесса, — интимно шепчет он. Его горячее дыхание возбуждающе щекочет мне ухо, и кожа покрывается мурашками. — Не удержался.

— Так сметаны захотел? — неловко шучу я.

— Оголодал, ага, — фыркает он, тяжело вздыхает и отходит от меня.

Но я все еще не могу найти сил, чтобы к нему повернуться. Кажется, если Глеб посмотрит мне в глаза, сразу поймет, в каком я состоянии. Поймет, что я поплыла просто от того, что он гладил мне спину.

— Ты ложись, наверное. Отдыхай, — неуклюже говорит он.

— Куда я лягу, я же вся в этой мерзкой сметане, — бормочу я. — Придется стоять или сидеть, пока не впитается, видимо.

— Я много намазал, — признается Глеб с виноватым смешком. — Оно не скоро впитается. Может, полотенцем вытереть?

— С ума сошел? Еще хуже будет.

— Ложись так, значит. Постельное потом постираем.

— В ручье?

— В подвале стиральная машина есть.

— А, ну… хорошо.

— Обезбол выпей.

— Выпью. Потом.

Он не отвечает, я тоже ничего больше не говорю, и в комнате повисает тягучее молчание.

Я искоса смотрю на Глеба, он в это время тоже поворачивает голову, и наши взгляды сталкиваются.

Какие у него темные глаза. Как два омута. И жесткий изгиб губ, окаймленных бородой. Я помню эти губы на своих. Горячие, требовательные, умелые…

Глеб продолжает молча на меня смотреть, в воздухе искрит как будто перед грозой, и я больше не могу выдерживать это напряжение.

Торопливо выпаливаю:

— Спасибо! Ты можешь уже идти! Я дальше сама!

— Вот тут вода в стакане, — непреклонно говорит он. — И таблетка. Выпей, и тогда я уйду.

— Во врача решил поиграть?

— А ты бы хотела? — ухмыляется Глеб так откровенно и пошло, что у меня все внутренности сводит сладкой судорогой.

Черт…

Что тут вообще происходит?

Я вдруг понимаю: чтобы взять стакан с водой, мне нужна будет как минимум одна рука. А ведь есть еще и таблетка.

А обе моих руки сейчас закрывают грудь.

И да, можно наорать и выгнать Глеба из комнаты.

Или попросить его подать рубашку, чтобы прикрыться.

Но я почему-то выбираю самый глупый вариант: убираю ладони, позволяя тяжелым полушариям мягко выскользнуть из рук, а соскам еще больше заостриться от прохладного воздуха. А потом медленно тянусь за стаканом, ощущая на себе жадный взгляд Глеба.

Горячий, голодный, любующийся.

Те, с кем я спала, обычно говорили, что у меня красивая грудь. За исключением одного сына дипломата, который сказал, что у меня отвратительно большие дойки (это цитата) и не хочу ли я сходить на операцию, чтобы их уменьшить.

Я его сразу же бросила, хоть он и был очень перспективным и учился вместе со мной на той же программе МБА, но осадок остался.

С тех пор даже если я получала комплименты своей груди, всегда думала о том, правда ли это. Вдруг это говорится из вежливости, а на самом деле человек пытается скрыть отвращение.

Но в случае с Глебом у меня нет никаких сомнений. У него так тяжелеет дыхание и он так жадно прилипает ко мне взглядом, что у меня мурашки идут по всему телу. И в груди сладко тянет от того, что я нравлюсь.

Даже в таком виде — нравлюсь.

Я медленно кладу в рот таблетку, запиваю ее водой, ставлю стакан на столик, а потом бесстыже улыбаюсь Глебу и снова накрываю грудь ладонями.

— Посмотрел? Все, теперь уходи.

— Доиграешься, принцесса, — низко и хрипло говорит Глеб.

— Это угроза? — Я смотрю ему в глаза, в которых клубится буря.

— Это обещание.