Глава 21

Мама встречает нас на крыльце. С поджатыми губами.

Кажется, в отличие от папы, она мне на шею бросаться не будет.

Что ж. Переживу.

— С прошедшим днем рождения, — сухо бросаю я и прохожу мимо нее.

— А поздороваться ты не хочешь? — летит мне в спину. — Куда делись твои манеры?

— Милая, — шипит ей папа. — Давай как-то поаккуратнее! У нее стресс.

— А у меня не стресс?! У меня не стресс?! Я одна все на себе тащу, я одна должна все решать, а ты вечно запрешься в кабинете…

Родители ругаются?!

Неожиданно.

Я думала, они всегда друг с другом соглашаются.

Будь у меня больше сил, я бы, может, даже осталась и послушала этот перформанс, но не сегодня. Меня хватает только на то, чтобы подняться по лестнице на второй этаж, вяло улыбнуться горничной Маше, которая попадается мне навстречу, и упасть на аккуратно заправленную кровать в своей комнате.

Как будто никуда и не уезжала.

Как будто ничего не было: ни Глеба, ни нашего брака, ни дома в глуши, ни Джека, ни чая, пахнущего травами, ни огромного звездного неба над головой…

Может, мне все это приснилось?

Я закрываю глаза и устало думаю, что это был бы лучший вариант из возможных.

Сон у меня тяжелый, мне душно, я постоянно ворочаюсь и никак не могу найти удобное положение.

Одеяло слишком греет, но без него холодно. Модная и полезная для шеи подушка, набитая гречневой шелухой, отвратительно шуршит и бесит. А еще из моего шкафа с коллекцией парфюмерии раздражающе пахнет духами.

Зачем я их держу прямо в спальне? Разве я не чувствовала раньше, как они воняют?

Под утро я наконец проваливаюсь в глубокий сон и, выныривая из него, сонно шарю рукой вокруг себя. Где этот чертов лесоруб? Мне нужны обнимашки. Мне нужны его горячие руки, его колючая борода и его шумное дыхание рядом.

Куда он опять свалил с утра пораньше?

Собаку выгулять?

— Глеб, — бормочу я.

И просыпаюсь.

Вокруг меня моя комната, знакомая до последней царапинки на венецианской штукатурке. И даже моя одежда лежит все в том же живописном хаосе, в котором я ее оставила, когда убегала. Горы одежды.

Куда мне столько? Мне даже за несколько лет всего этого не сносить. Только если я буду переодеваться по двадцать раз за день.

Я иду в свою ванную комнату и достаю из шкафчика новый набор косметики взамен утонувшего. Включаю подсветку и критично изучаю в огромном зеркале состояние своей кожи.

Лучше, чем можно было ожидать. Даже мелкие высыпания, которые, вопреки всем процедурам у косметолога, всегда были у меня на ключицах, куда-то делись.

Я неторопливо умываюсь и мажусь кремами и сыворотками из всех своих баночек и мысленно признаю, что этого мне все-таки не хватало. Наверное, в каком-то виде это медитация — успокаивающий ритуал не столько для кожи, сколько для психики.

И если бы я осталась с Глебом в его доме, я бы убедила его рано или поздно отвезти меня в магазин и купить мне новые средства для ухода. И попросила бы сделать мне еще одну полочку в ванной, а еще…

— Стоп, — хрипло говорю я, глядя в зеркало на свое лицо. Что-то в нем все же неуловимо поменялось. — Хватит об этом думать.

Я выхожу из ванной и испуганно вздрагиваю. На кровати сидит мама.

— Доброе утро, — сдержанно говорит она.

— Утро, когда без разрешения заходят в твою спальню, не может быть добрым по определению.

— Ты спала больше двенадцати часов.

— И что?

— Ты моя дочь. И я за тебя переживаю.

— Мне сделать вид, что я тебе верю, мам? — устало спрашиваю я. — Или мы обойдемся без всех этих красивых слов и сразу перейдем к тому, зачем ты сюда пришла?

Она театрально вздыхает и смотрит с печальным укором, но на меня это больше не действует.

Что-то поломалось в тот момент, когда мама не моргнув глазом вышвырнула меня из дома. Когда посчитала меня товаром. А не человеком.

— Ты вообще нас когда-нибудь любила? — вдруг спрашиваю я. — Меня, Нюту…

— Что за оскорбительные вопросы?

— Ты ей писала, после того как она уехала? Звонила? Как у нее вообще там дела? Тебя это разве не интересует? — с болезненным любопытством продолжаю я.

— Я тебя не понимаю. Поправь меня, Леля, если я ошибаюсь: ты что, уже готова простить сестру, которая поломала всю твою жизнь?

— Но ведь мою жизнь. Не твою. Для тебя она все еще дочь.

— Если бы эта мерзавка не стала спать с твоим женихом, — чеканит мама, — свадьба бы состоялась. Ты была бы пристроена, обязательства по договорам были бы исполнены, все было бы хорошо! И не было бы сейчас всего этого.

— Не было бы, — эхом отзываюсь я.

И сама не очень понимаю, жалею я об этом или нет.

— Так. Давай к делу. — У мамы неуловимо меняется тон. Именно таким сдержанным и спокойным голосом она всегда обсуждала со мной рабочие вопросы. — Что именно происходило с тобой в доме Рейнгарда?

— Уточни.

— А сама не понимаешь?

— Нет.

— Хорошо. Спрошу прямо. У вас были интимные отношения?

Я давлюсь воздухом.

Это уже чересчур.

— Это не твое дело!

— Это дело нашей семьи, — отрезает мама. — Последнее, что нам надо — это ублюдок, прижитый от Рейнгарда. Ты и так нас в последнее время только позоришь. Ты даже не знаешь, сколько нам стоило замять твою свадьбу. И сколько убытков есть и еще будет от разрыва деловых отношений с Горчаковым.

Я смотрю на спокойное холодное лицо женщины, которая меня родила.

Она всегда была такой? Или просто в какой-то момент начала ставить интересы семейного бизнеса выше всего остального?

— Забавно, — медленно говорю я, — что тебя не интересует, не обращался ли он со мной жестоко. Не бил ли он меня, не насиловал ли, не запирал ли в подвале или морил голодом… Важно только, чтобы я не была от него беременной.

— Не похоже, чтобы тебя там кто-то ограничивал в еде, — колко отвечает мама и встает с кровати. — В зеркало посмотри на себя. Щеки как у купчихи.

— А мне плевать, — резко отвечаю я. — Мне все нравится.

«И ему все нравилось», — мысленно договариваю я.

И только потом понимаю, что я опять думаю про Глеба. И думаю про него не как про отсидевшего олигарха, который использовал меня для своих игр с отцом, а как про мужчину, который сходил от меня с ума. И с которым мне было так хорошо, как не было ни с кем и никогда.

— Об этом мы еще поговорим, Леля, — предупреждает мама и идет к выходу. А у самой двери чуть притормаживает и небрежно, даже слишком небрежно спрашивает: — Кстати, а где твой паспорт?

— Паспорт? — невинно переспрашиваю я. — Какой?

— Твой.

— Загран?

— Нет. Обычный, — резко отвечает мама.

— Где-то лежит, наверное. Может, в сумочке. — Я пожимаю плечами и спокойно улыбаюсь.

— Леля, там его нет.

— Мам! Ты что, шарилась в моих вещах, пока я спала? — деланно удивляюсь я. — Кажется, надо поменять замок в спальне. Я все же слишком большая девочка для того, чтобы ты ко мне приходила по ночам поправлять одеялко.

— Хватит паясничать, — отрывисто выговаривает мама. — Дай сюда свой паспорт.

— Он недействителен. В паспорте написано Левинская, а я уже больше месяца как Васнецова. По мужу, — поясняю я, как будто мама могла быть не в курсе. — Надо менять документы, но все как-то некогда было. Наверное, теперь займусь.

— Неважно. Давай сюда паспорт. Папа разберется. Давно пора прекратить этот фарс.

У мамы такое строгое, такое непреклонное выражение лица, что я с трудом удерживаюсь от смеха.

Она так ничего и не поняла.

Не поняла, что назад приехала немного не та Леля, которая в истерике выбегала из дома месяц назад.

— Я выкинула паспорт, мам, — нежно говорю я. — Сожгла на костре, скормила диким кабанам, использовала как подстилку для собаки… в общем, выбери тот вариант, который тебе больше нравится. И новый я буду получать на ту фамилию, которую мне присвоили в браке.

— Так. Послушай меня, Леля…

— Нет, это ты послушай меня! — властно перебиваю я. — Можешь забыть про свои планы тайком нас развести. Развод будет только тогда, когда я решу! Я решу. А не ты с папой.

— Ты… ты… — задыхается мама. — Мы тебе…

Но продолжения не следует.

И я знаю, почему.

Мама сама не знает, чем мне сейчас можно пригрозить.

Из дома выгонять нельзя, они меня после прошлого раза еле нашли.

Банковские карты мне еще в прошлый раз заблокировали.

Что теперь использовать в качестве устрашения?

Не пытками же угрожать, правда?

— Разговор не закончен, — наконец выдает мама и уходит, хлопая дверью.

А я понимаю, что хочу есть.

Завтрак, судя по времени, был полчаса назад, но если сказать Маше, что я голодная, его могут подать и отдельно для меня. Это с ужинами так нельзя, ужинать надо обязательно всей семьей.

Но я не зову Машу.

Я переодеваюсь и иду в служебное крыло. Туда, где находится кухня.

Дверь не закрыта до конца, но я все равно стучусь.

— Да?

— Доброе утро, — говорю я и вхожу.

Повар — высокая румяная женщина в белом халате и колпаке — растерянно замирает с ложкой около кастрюли, в которой она что-то помешивала, пока я не пришла. И ее помощница тоже застыла столбом и смотрит на меня круглыми глазами.

— Елена Юрьевна. — Наконец отмирает повар. — Что-то случилось? Вы чем-то недовольны?

И тут я с ужасом понимаю, что даже не знаю, как ее зовут. Она работает у нас последние пять лет, но у меня никогда не было необходимости обращаться к ней по имени.

— Нет, нет, все в порядке, — быстро говорю я. — Простите, если помешала. Просто я пропустила завтрак и решила не гонять Машу, а сама к вам спуститься.

— Да… понимаю… — медленно говорит повар, хотя по глазам видно: не понимает. — Что вы хотите на завтрак, Елена Юрьевна?

— Блины. Пожалуйста.

— Конечно. Через пятнадцать минут все будет готово, мы принесем в столовую.

— А можно я посмотрю? Ну… как вы делаете?

Повар и помощница переглядываются.

— Наверное, можно, — неуверенно говорит повар. — А зачем вам?

— Я просто сама недавно научилась готовить блины, — объясняю я. — Теперь интересно посмотреть, как это делает настоящий повар.

— Хотите выведать наши профессиональные секреты? — с неожиданно искренней улыбкой спрашивает она.

— А они есть?

— Есть. Но не в рецепте блинов, — уже открыто смеется она. — Тут все проще простого.

— А я все-таки посмотрю. Можно?

— Можно-можно, Елена Юрьевна.

На кухне я в итоге провожу почти час. Сначала с любопытством наблюдаю, как ловко и быстро повар (ее зовут Света) печет тонкие, буквально ажурные блины, а потом ем их прямо здесь — сбоку от огромного разделочного стола. Уходить в столовую не хочется, потому что Света с помощницей в две руки делают равиоли, и это так прикольно, что я чувствую себя так, как будто смотрю кулинарное шоу.

Из кухни я возвращаюсь в свою комнату, подпираю дверь изнутри маленьким комодом, устраиваюсь на кровати и открываю ноутбук.

Вбиваю в поисковую строку «Глеб Рейнгард», и на меня вываливается гора самых разнообразных ссылок, которые я методично изучаю, параллельно выписывая информацию в таблицу. На фотографии стараюсь не смотреть, это слишком больно царапает что-то внутри. Смотрю только на тексты.

Папа мог бы мне достать гораздо более точные данные о прошлой жизни Глеба, но тут есть одна проблема.

Я не уверена в том, что всем его словам можно верить.

К вечеру, когда у меня уже глаза начинают ныть от того, что я сижу, уставившись в экран, вырисовывается определенная картина.

По официальной версии Глеб был арестован за то, что оформил гигантский кредит на строительство завода, вывел деньги через подставные фирмы и не вернул банку. Проект оказался заморожен, банк, разумеется, обанкротился, инвесторы пострадали… Ужас-ужас!

Но справедливость восторжествовала: злого бизнесмена Рейнгарда наказали и посадили в тюрьму.

Хорошо?

Казалось бы, хорошо. Если бы не одна деталь.

Маленькое и довольно странное совпадение.

После ареста Глеба все активы его компании — земля, техника и даже часть недостроенного комплекса — перешли к новому владельцу.

К никому не известной компании «Вингер».

Вернее, неизвестной она была для широкой общественности, а я ее прекрасно знала, это была одна из многочисленных организаций папы, не связанных с ним напрямую. Собственно, «Вингер» и достроила завод, который потом как-то тихо и незаметно перешел в собственность нашей семейной компании.

Интересно.

Очень интересно.

Кажется, пора задать папе несколько вопросов.