Глава 12

Эхо тяжелого прошлого

Мороженое немного подтаяло, пока шли на море. На этом месте мы всего третий раз, но хочется кричать в голос, что морская прогулка – наша маленькая традиция. Я столько всего хочу сказать Андрею, но почему-то не могу – стесняюсь всего, любого сказанного слова, брошенного взгляда, растрепанных волос и даже мурашек. Постоянно кажется, что он чувствует даже их – все передается ему. Все, что я чувствую, передается ему воздушно-капельным путем.

Но при всем моем стеснении мне до жути легко.

С ним безумно уютно, настолько, что кажется, будто каждый день – вечер пятницы, а ты сидишь на диване, ешь пиццу и смотришь любимую мелодраму.

С ним нет забот, будто ты снова ребенок, который не обязан ничего решать – только то, какую игрушку хочешь в «Хэппимил».

С ним только бешеная энергетика внутри.

И я не боюсь. Может, только слегка… Но в сравнении с тем, как мне хорошо, это ничтожная пыль, песок, вода сквозь пальцы.

Я не просто часть интереса, я – его проявление.

Достаю бордовый плед из сумки, который каких-то полтора месяца назад брала для того, чтобы посидеть с Кириллом в парке. Вот уж правда – судьба просто так людей не сводит.

Небо благословляет наш небольшой морской пикник, потому одаряет нас янтарным блеском.

Запах его сигарет намертво прилипает к воздуху, но и в этом есть свой уют. Мысленно я молю у неба, чтобы наше свидание длилось вечно.

– Облака всегда разные, – говорю вслух, и Андрей поднимает голову.

– Да, здорово.

– Где ты ночевал?

– У друга.

– Все еще?..

– Ревнуешь, принцесса?

– Нет.

Нет, просто взбешена до предела, но вовсе не ревную.

– Просто не понимаю, почему ты должен ночевать у друга, когда твоя бывшая девушка нормально так устроилась в твоей квартире.

– Когда ей надоест этот цирк, сама свалит. Не ревнуй, пожалуйста.

Можно ли было подумать, что я буду ревновать Андрея к Луне? Ведь это поворот – на сто восемьдесят градусов. Поворот не туда.

– Я и не ревную.

– Конечно, зачем лучшей девочке в мире ревновать?

– Ты смеешься.

– Нет, вообще нет. С чего мне смеяться? С того, что ты такая хорошенькая?

– Да чем я хорошенькая?

– Да хер знает, целиком вся.

Показалось, что на этом его ответ закончился, но он продолжает:

– Ты так много можешь сказать, будто у тебя космос в голове. Я с самого начала и до последнего твоего слова восхищался тем, как ты мыслишь. Вспоминаю, как ты смотришь с фотографий, – это вообще убивало меня. Печатала этими тоненькими пальчиками такие правильные мысли, а потом этим же вечером присылала голосовые, от воспоминаний о которых у меня даже сейчас начинается эрекция.

На последнем предложении отвожу взгляд.

Где бы мне спрятаться?

Андрей наигранно смеется.

– Черт, не надо тебе знать о моей эрекции. Да, я долбанутый, заслушивал до дыр даже твои секундные зевки.

Понятия не имею, как отвечать на это. Чуть раньше мне казалось, что то, что он делал, – отвратительно и бессовестно, а сейчас бушующая внутри теплота протестует. Как же чувства переворачивают все мировоззрение – ослепляют тех, кто видит, оглушают тех, кто слышит, заставляют молчать говорящих.

Андрей знает обо мне многое. Я не скажу, что точно, но все, что было в переписке с Луной, – да. А было немало.

Но я только узнаю его. И для меня это золотое время. Время знакомства с человеком, который вызывает эмоции впервые за долгое время. Иногда не самые положительные, но живые. Не надо бояться огня, в пустом безразличии намного опаснее.

– Съешь мороженку? – спрашиваю, чтобы хоть как-то скрасить молчание.

– Разве ты не хотела мороженку?

– Хотела, но только карамель.

– А-а-а, тебе карамель оставить?

– Да.

– Конечно, без проблем. Безотходное производство.

Море спокойное-спокойное, ближе к берегу полоса белой, напоминающей взбитые сливки пены взрывается.

Над водой кружат чайки, передается их настроение – они будто благословляют нас своими танцами, выступая в роли небесных посланников. Они возвышаются. Они такие свободные.

Впервые за столько времени я подобна птице – никаких цепей, только открытое пространство и бесконечная синева.

Андрей встает, оставляя стаканчик с мороженым на сохранение мне в руки. Садится сзади, прижимая меня к себе.

– Удобно? – интересуется он.

– Удобно.

– Даже если неудобно, не встану.

Ест с моих рук.

Одна ложечка за другой, пока не капает мне на платье.

– Свинья, – злюсь я.

– Каждый может ошибиться.

– Какой же ты криворукий.

Легкий морской бриз развеивает все мои оставшиеся сомнения, преумножая счастье во много раз. Песок утекает сквозь пальцы. Андрей снимает с себя спортивную кофту. Укрывает ею мои плечи, защищая тем самым даже от ненавязчивого ветерка. А я и не в кофте будто, а в броне, под неизмеримым количеством щитов, каждый из которых держит он.

– Мне так спокойно.

– Правда?

– Да, я уже и забыла, что может быть так хорошо.

– Извини, если я испорчу тебе настроение. – Голос Андрея звучит уверено, но в то же время немного растерянно. – Просто мне нужно знать.

– Что знать? – настораживаюсь я.

Все внутри сжимается, как если родители просят принести дневник, а ты не успел замести следы вырванного листка.

– Кто это был?

– О чем ты?

Отдаленно я понимаю, о чем он, но хочу верить, что ошибаюсь.

– Те ублюдки.

– Почему тебе это важно?

– Я просто хочу разобраться.

Как нужно чувствовать себя при рассказе парню о том, что тебя изнасиловали?

Паршивой. Омерзительной. Испорченной.

– Они на свободе?

– А где им быть?

– Гнить в тюрьме.

– Я ничего не сделала, чтобы они гнили в тюрьме.

Андрей затих, потому что я чуть повысила голос, но не из злости на его вопрос. Возможно, ему правда хотелось понять. По крайней мере, скрывать глупо, если он уже знает. И знает не по моей инициативе, но так уж случилось.

– Знаешь, у нас считается постыдным, если парень приходит в полицию и рассказывает, что его избили – точно так же, как девушке стыдно сказать, что ее изнасиловали. Потому что тебе не просто не помогут, а еще и опозорят. Скажут, что с приличными девушками такое не случается. Но я слишком долго думала о том, может ли хоть папа знать об этом. Будет ли он сожалеть больше, чем стыдиться произошедшего? Ведь меня не просто… Боже, зачем тебе это? Зачем тебе нужна такая, как я?

В голове я прокручиваю то, как с дивана меня валят на пол – снимают майку, держат руки, ударяют по лицу, шепчут всякие непристойности на ухо, когда я произношу «Папа! Папа!» – как молитву.

Слезы затуманивают глаза. Больше не вижу ни чаек, ни подушку из облаков. Вижу только их лица – насмехающиеся и злорадствующие.

– Какая такая, самая лучшая девочка? Пойми, мне все равно. Мне жаль, что я заставляю вспоминать тебя об этом.

– Мне жаль, что им нет оправдания и прощения.

– Почему они не наказаны? Меня интересует только это.

– Потому что они сделали все для того, чтобы я молчала. Сделали со мной то, что сделали – и сняли на камеру, пообещав, что никто не увидит. Не увидит, если не узнает.

– И поэтому…

– Да, поэтому я промолчала, поэтому не сказала папе, кто это был. Он ведь хотел нанять людей, чтобы кости им переломать, но я боялась. Мне хотелось забыть больше, чем отомстить. Я бы не вынесла. Я и так не могла сопротивляться им, когда со мной делали жуткие вещи – кидали о шкаф головой, рвали на мне волосы, плевали в них.

Крепкая рука еще сильнее притягивает меня.

Как много могут сказать руки.

Их намерения.

Прикосновения.

С одной и той же силой они могут ласкать тебя и наносить удары.

С трудом пытаюсь понять, чья сила больше – ласки Андрея или грязи, которую на меня обрушили. Всего лишь за то, что мне было пятнадцать лет и я не знала, как правильно. Всего лишь за то, что я влюбилась. Всего лишь за то, что я – девушка.

Тогда я пошла к нему домой просто потому, что не искала подвоха. А он был не один – их трое. Собственноручно я посадила дерево, на котором меня распяли.

Наивная девушка в чьих-то руках, намерения которых не сумела понять сразу.

– Я так боялась, что папа может увидеть это. У него бы случился второй инфаркт, точно знаю.

– Когда ты рассказала папе?

– Я ему не рассказывала, он сам увидел синяки на мне. Сначала я думала, что скрыть следы побоев несложно, но синяки же не сразу проявляются. Сначала это были просто бледные пятна, которые потом налились. Где-то несколько дней я замазывала руки, ходила в длинных кофтах в жару, но как-то вышла ночью в футболке, и он увидел огромные черные пятна на моих руках. И связал это с моим поведением. Сначала папа жутко кричал, а потом плакал.

А я не понимала, от чего плакал – от стыда?

Ведь зачем нужна такая дочь? Такая грязная. Б/у.

Даже машина у папы новая в такие непростые для страны времена, а дочь – б/у.

Мне омерзительна грязь, которая на мне.

– Когда с девушкой случается подобное, есть одна сложность – кроме, конечно, того, что нужно это пережить. Нужно ли рассказывать родителям? Мне кажется, я прочитала сотни тысяч историй других девушек. И всем им было хуже, чем мне. Просто потому, что у них не было таких отцов, как у меня. Они писали, что родители им не верили, что виноваты сами. Одну девочку домогался родной дядя – когда она рассказала это бабушке, та приказала ей заткнуться и не придумывать. Обозвала ее разгульной девчонкой, ты представляешь? Родная бабушка.

Андрей внимательно слушает, а у меня уже не хватает сил, чтобы говорить спокойно.

– А я им смерти пожелала. Всем троим.

– Я убью их.

– Не убьешь.

– Увидишь.

Кроме нас, на пляже сидит парочка старичков и ребята с собакой, бегающей вдоль пирса. Андрей резким движением кладет меня спиной на плед. Нависает надо мной. Проводит большим пальцем по щеке. Убирает остатки недавних слез.

– Принцессам нельзя плакать.

– А что можно?

– Целовать принцев.

Андрей тянется суховатыми губами к моим, скользит рукой к бедру, другой прячет пряди мне за уши, так осторожно, будто боится вырвать волосок.

Момент нескончаемой радости все-таки проходит, потому что короткий звук телефонного уведомления прерывает нас. Не спрашивая, Андрей берет мой телефон, который валяется справа от нас. Внимательно вчитывается в сообщение.

– Блин, как же он меня достал. Если я сломаю ему челюсть, он перестанет с тобой общаться?

– Вообще-то это мой телефон.

Ненавижу, когда без спроса берут мои вещи, а Андрей с читает это чем-то само собой разумеющимся, как будто я – его собственность, и он должен контролировать каждый мой шаг. Не первый раз уже позволяет себе подобное, но если до этого мы оба старались сгладить ситуацию, то сейчас хочется объяснить ему, что мне не нравится такое поведение.

– Не читай мои сообщения, пожалуйста. Я же твои не читаю.

– На, читай. – Достает телефон из кармана и протягивает мне.

– Не буду.

– Потому что не хочешь, чтобы я твои читал?

– Тебе не стыдно поднимать эту тему? Особенно сейчас. Ты прочитал обо мне достаточно. Прочитал, не спрашивая, без разрешения. И хочешь продолжать контролировать меня?

– Хочешь поговорить об этом? О том, что я проявил инициативу? О том, что влюбился? Хотел защитить тебя?

– Я говорю не об этом.

– Именно об этом, золотце. Извини, если я такой дебил, переживаю, что любой гондон может с тобой…

– Может со мной?

– Я недоговорил.

– Я дослушала.

– Успокойся, я же забочусь.

– Мне жаль, что хоть и не по моей вине, ты, как и большинство других парней, всегда будешь видеть во мне шлюху, с которой может переспать любой желающий. Только потому, что меня пятнадцатилетнюю изнасиловали.

– Лизуш…

– Не называй мое имя. Я домой. Там меня никто не изнасилует.

– Я отвезу.

– Не надо. Извини еще раз за то, что позволила себя изнасиловать. Но я не виновата в том, что было в прошлом. Я не виновата в том, что из меня сделали вещь, которой я всегда буду.

Голос дрожит.

Больнее всего не то, что со мной сделали.

Больнее всего то, что во мне видят девушку, которая позволила с собой это сделать.

– Видимо, для тебя тоже.