Глава 41

Алиса. Настоящее

Уже через несколько минут я жалею о том, что ответила именно так. И знаю же метод: промолчать, переспать с этой мыслью, а уже потом, когда эмоции пройдут…

Проблема в том, что они не прошли. Улеглись, притворились спящими, и напомнили о себе, заставив написать сообщение.

И возможности исправить, стереть уже нет. Не потому, что я выключила ноутбук, а потому, что Кирилл уже наверняка прочитал.

И теперь я чувствую себя так, будто стою перед ним почти обнаженной. Из одежды лишь тонкая вуаль из моих сложных чувств. Прикрывает ли она? Нет, только оголяет сильнее.

Смотрю в темный экран, а вижу не отблески своего отражения, а взгляд сапфировых глаз. И как изумленно приподнимается светлая бровь, губы раскалывает усмешка…

Надо было молчать.

Молчать неделю не так сложно после нескольких лет.

Но не получилось. Ничего не получилось. Ни промолчать, ни отдалиться от него, ни держаться подальше, как он когда-то просил, ни забыть. А после моих слов в его спальне, он может повесить на меня ярлык «еще одна влюбленная дурочка» и закинуть, как остальные, на дальнюю, пыльную полку.

Хотя нет, судя по всему, не раньше, чем попытается разок все же трахнуть.

Лицо начинает пылать, стоит только подумать об этом. И представить, что я соглашусь. Зная, прекрасно зная, что будет после.

Я так долго писала романтические истории с обязательным хэппи-эндом, что жить в реальности страшно. Страшно еще раз обжечься, упасть, больно удариться. И страшно, что из-за страха он так и останется для меня мужчиной из снов.

Комната становится душной и тесной от множества моих мыслей, которые, перебивая друг друга, рисуют картинки, как может быть, если я перестану убегать от Кирилла. И как может быть, если продолжу.

Мои пальцы продолжают скользить по клавиатуре, будто я снова подбираю и пишу Кириллу другие слова. Я сотни раз говорила за других героинь, тысячи раз их слова звучали мудро, колко, с иронией или трогательно. Но всегда были уместными, в точку.

Мне вообще кажется, что диалоги героев — моя сильная сторона. А в реальности не получается. Именно их я оставляю за кадром собственной жизни. Чувства, эмоции — пропускаю через себя. А слова… с ними сложно… наверное, потому, что их не стереть.

И сейчас сказанного уже не вернешь.

А может, он ничего не поймет, может, я просто накручиваю себя. Вряд ли он, как и я, погряз в прошлом.

Взгляд отрывается от выключенного экрана лишь для того, чтобы переместиться на шкаф. Повинуясь порыву, достаю из него халат со смешными ушами. Новая волна обжигает воспоминаниями, но мне нравится это тепло. Сбросив одежду, надеваю халат, кутаюсь в мягкую ткань — так смешно, непривычно, здесь легко могли бы поместиться как минимум двое.

Двое…

А еще хочется не горького кофе, а, как и раньше, сладкого капучино.

Я не думаю о том, как выгляжу со стороны в этой одежде. Мне все равно, если кто-то будет смеяться. Мне просто хочется сделать так, как мне нравится. Даже если это мелочь, о которой никто не узнает. Не узнает, что на этой ткани я улавливаю холодные нотки мужского одеколона.

Но на кухню я добираюсь без свидетелей. Большой дом, но тихий, в нем очень легко ускользнуть в одиночество. Прислушиваюсь, улавливаю голоса в кабинете Федора Ивановича, но прохожу осторожно, чтобы им не мешать. А еще этот дом дарит уединение. Наверное, каждому по заслугам и то, к чему он готов.

Пока кофе-машина фырчит, делая капучино, впервые задумываюсь: а смогла бы я так же, как мама? Рискнуть и попробовать с мужчиной, с которым была знакома всего пару недель? И сразу переезд, а не свидания, сразу все по-серьезному.

И понимаю, что так уже было. Я была готова на все, даже не совсем понимая, в чем оно заключалось, а теперь, если бы Кирилл захотел…

Усмехаюсь: я снова утопаю в фантазиях, обдумываю, как будто мне кто-то что-нибудь предлагал из подобного. Нужно смотреть правде в глаза и думать только о том, что мне действительно предложили. Даже если во мне просыпается жадность, и хочется не просто много, а все.

На улице немного прохладно, и длинный халат в самый раз. Хочется сесть, подогнув колени, обмотаться им, чтобы стало еще теплее, и я выбираю беседку. Фонари здесь горят приглушенно, и я не сразу понимаю, что в беседке уже кто-то есть. А когда замечаю, что это Полина, уходить уже поздно.

Это тот случай, когда не сбежать, можно только продлить игру в прятки. И я не хочу уходить только потому что ей вряд ли будет приятна моя компания.

А мы с ней очень похожи. По крайней мере, желания совпадают. Она сидит на скамье, обхватив колени, и смотрит на лапы деревьев, медленно качающиеся от летнего ветра.

Мне не хочется ничего говорить. Не перегорело, еще не остыло, и она, повернув голову и заметив меня, тоже решает молчать. Да, похожи, хотя сейчас и по разные стороны непонятной обиды.

Осмотревшись, выбираю скамью вдали от нее, и сажусь так, как хотела. Так, как она. Подогнув под себя ноги, откинувшись на деревянные брусья и обмотавшись халатом до пят. Сладкий вкус горячего капучино приятно обжигает губы, деревья перешептываются о чем-то своем. По дороге неспешно проезжает машина, и хотя отсюда ее не увидеть, я все равно поворачиваю голову и прислушиваюсь: проедет дальше, остановится или…

— Он не приедет.

Голос Полины звучит так тихо, что я не сразу понимаю, что это она.

— Можешь не ждать, — говорит она уже громче, но как-то не особо уверенно, потому что немного тянет слова. — У него есть кем заняться.

У нее хороший удар. Он попадает в цель, хотя та и была спрятана ото всех. Меня не должны задевать ее слова, но они задевают, и я натягиваю на голову капюшон, как будто это поможет закрыться.

— Чин-чин, — усмехаясь, сестра поднимает правую руку, которая оставалась в тени, и я замечаю бокал.

А потом взгляд выхватывает и бутылку шампанского, которая стоит на полу чуть поодаль. Сестра делает несколько крупных глотков, как будто ее мучает жажда, а это вода. После того, как ей было плохо на вечеринке, прекрасно осознавая возможные последствия.

И еще глоток, усмехаясь, с явным вызовом в пристальном взгляде.

— Ты совсем рехнулась?! — вскипаю я. — Ты понимаешь, что тебе нельзя пить?!

— Правильная… — бормочет она. — Ты всегда хотела казаться такой правильной. Не удивлюсь, если у тебя в чашке теплое молоко. С медом. Это ведь так правильно — выпить его перед сном. В отличие от шампанского.

Я не знаю, сколько она уже выпила, не вижу, сколько осталось в бутылке, но теперь понимаю, почему она тянет слова.

Отставив чашку, я поднимаюсь и без особого сопротивления вырываю из ее ослабевших пальцев бокал. Выливаю его содержимое на газон, подхватываю бутылку и не выдерживаю, когда встречаю насмешливый взгляд.

— Маленькая идиотка! — прорывает меня. — О чем ты только думаешь?! Ты хоть понимаешь, что этим вредишь ребенку, которого носишь под сердцем?! Ты о нем думаешь вообще?! А о Славике?! Или как всегда — только о себе?!

Она начинает смеяться, громко, захлебываясь смехом, а потом вдруг опускает голову на колени, становясь сейчас сама похожа на маленького зародыша, и начинает тихо стонать:

— Тошнит… меня тошнит…

Я успеваю сделать лишь шаг в ее сторону, когда она поднимает голову, смотрит в глаза и так же, со стоном и на распев, похожим на тихий вой, продолжает:

— Как же меня тошнит от тебя…

Тянется за бутылкой, видимо, чтобы запить ту горечь, что разлила между нами, потом вспоминает, что я ее забрала, злится сильнее и несет бессвязную чушь:

— Ты — как он… как он… Портишь все, к чему прикасаешься, и даже не замечаешь. А потом так удивляешься, вот как сейчас…

Понятия не имею, о ком она говорит, помимо меня. Кто этот загадочный «он». И нет, то, что я чувствую — вовсе не удивление, но ее это мало волнует.

— Так заботишься о моем ребенке… Притворство… Тебе всегда было плевать на меня!

Поднимается, протягивает руку, чтобы взять у меня бутылку, но я отвожу ее за спину.

— Возможно, ты не поверишь, но мне не плевать на тебя даже сейчас.

— Да уж конечно! — из нее вырывается отрывистый смех, и тут же обрывается под новым потоком слов. — Всегда… всегда было плевать. Я была тебе не сестрой, а помехой. Надо выйти из комнаты, потому что Алиса делает уроки. Надо выйти з комнаты, потому что Алиса пишет истории, которые никому не нужны. Надо выйти из комнаты, потому что Алиса вернулась после работы и очень устала…

Она прерывается только чтобы глотнуть больше воздуха.

— Я привыкла. А потом я подумала, что у меня появятся братья — сначала Егор, потом Лука. Я каждый раз так надеялась, что хоть кому-то не буду мешать. Но ты сделала все, чтобы меня от них отдалить. Ты… с ними всегда была только ты. Они всегда общались только с тобой.

— Потому, что ты сама не хотела с ними общаться.

— Серьезно?! — взвивается она, позволив мне сказать всего одну фразу. — Я хотела, очень хотела! Но почему-то мне всегда не хватало места! Я их просила. Но они выбирали тебя. А ты молчала. Вы уезжали, а я оставалась. Помнишь? Ну же, вспомни! Неа, не вспомнишь, потому что все так, как я говорю — тебе было плевать!

Наверное, под натиском ее слов и отчаяния, которое в них сквозит, моя память позволяет посмотреть несколько кадров. Забытых, казалось, пустых.

Егор покупает мопед и предлагает мне прокатиться. Мы, смеясь, сбегаем с ним по ступеням, не терпится почувствовать скорость, пусть и не очень большую. Садимся на мопед, и вдруг замечаем Полину, которая, оказывается, бежала следом за нами. Она так спешила, что выскочила из квартиры в тапочках и забавном комбинезоне.

— А я? — спрашивает она, не обращая внимания на улыбки, которыми мы обмениваемся с Егором. — Как же я? Я тоже хочу прокатиться!

— В другой раз, — кивнув на меня, обещает Егор и щелкает ее по носу.

Мы уезжаем.

А потом мы едем уже по делу, а не кататься, и на вопрос Полины, которая напоминает об обещании, торопливо отмахиваюсь уже я:

— Давай в другой раз.

С Лукой было так же, но жестче.

— Мелкая еще, — говорит он Полине, когда она просится сесть на байк вместо меня. — Подрастешь как сестра — покатаю.

Я снова не спорю.

И мы с Лукой уезжаем.

Память прячет черно-белый калейдоскоп.

Но и без ее подсказок, я знаю, что больше Полина ни Луку, ни Егора ни о чем не просила. А когда они пыталась заговорить с ней, закрывалась в комнате или делала, что не слышит, их нет.

И, наверное, так привыкла к этому чувству обиды, что пронесла его через несколько лет.

На них.

На меня.

И я не представляю, что ей сказать, что сделать теперь, чтобы это исправить. Меня разрывает от чувств, противоположных друг другу. Хочется дать ей пару пощечин, чтобы очнулась, перестала обижаться на то, что уже не исправить, начала получать удовольствие от того, что имеет и беречь это. Хочется обнять ее, чтобы утешить не ее, а ту девочку, которую я, не замечая, отталкивала.

Все глубже.

Куда глубже, чем я полагала.

А еще мне хочется расплакаться. Не знаю почему — из-за ее «ударов» без остановки, из-за того, что не понимала, что причиняю ей боль, или из-за предчувствия, которое шептало, что ее исповедь — только начало.

— А потом, — тихо шепчет Полина, словно открывая самый большой свой секрет. — А потом появился Кирилл…