Глава 44
Кирилл. Настоящее
Не знаю, что именно выдергивает меня из сна — то, как сильно гудит голова или какой-то противный скрежещущий звук. Доли секунды, и мой член обхватывает ласковая ладонь, а к ней присоединяется и язык.
Блядь, наконец-то…
Не открывая глаз, толкаюсь, давая понять, что с утра предпочитаю быстро и жестко, и нежные губы тут же послушно делают именно так, как хочу. Глубоко, до отказа, быстро насаживаясь и не забывая ласкать языком.
Именно осознание что все слишком правильно и в точности так, как мне нравится, стреляет в мозг мыслью, что Алиса так делать не может. Не в первый наш раз, когда не знает привычек, когда мы еще не распробовали друг друга.
Открыв глаза, рывком приподнимаюсь, чтобы увидеть, как надо мной старается Светка.
— Какого хера ты делаешь?!
Ее скорее вымораживает мой тон, чем слова. Но от неожиданности она оставляет меня в покое, и мне не приходится стряхивать ее с себя.
— Почему ты так груб?
Прикрыв глаза, даю себе пару секунд успокоиться. А когда уже могу говорить, вежливо уточняю:
— Ты охуела?!
Пока она растерянно хлопает глазами, застегиваю брюки, хотя член, блядь, мешает, и встаю с кровати, на которой Светка продолжает сидеть. Голая, если не считать черного лоскута между ног, который нихера не скрывает.
Понятия не имею, как она оказалась в одной постели со мной. Вчера мы с Максом нехило перебрали, и чтобы не гонять за машиной, да и немного остыть от новостей, которыми меня щедро осыпали, решили отоспаться у него на квартире. Но, блядь, с нами совершенно точно больше не было никого.
Только он, я и дохрена виски.
Каким боком здесь Светка, да еще с моим членом во рту?!
— Что не так? — недоумевает она, пока я пытаюсь понять, рубашка на мне наполовину застегнута или расстегнута, явно тоже стараниями ее шаловливых пальчиков. — Кирилл, просто расслабься и получи удовольствие. Я знаю, как сделать твое утро добрым, несмотря на похмелье. Поверь, не забыла.
— Не сомневаюсь, что даже улучшила навыки, — мне плевать на то, как от обиды вытягивается ее лицо, потому что это, блядь, еще нежно, мало отражает то, что я чувствую.
Толкнув дверь ванной, умываю лицо холодной водой. И, несмотря на плеск воды, слышу приближающиеся шаги.
— Кирилл, — она начинает поглаживать меня по спине. — Я не понимаю… мне показалось, что мы могли бы снова попробовать.
— Потрахаться без каких-либо обязательств?
Проглатываю маты вместе с холодной водой, которая освежает лицо и горло, но не помогает выжечь из памяти эти несколько долбаных секунд. Будь на месте Светки другая…
Но она не девочка с улицы, у нас с ней было что-то более-менее вменяемое, и да, блядь, как ни тяжело признавать — она действительно могла подумать, что я готов нырнуть в дежавю.
Вытерев лицо полотенцем, оборачиваюсь к ней.
Красивая, знакомая, когда-то нам было весело и неплохо. Она действительно знает, как я люблю. Не в смысле высоких чувств, а как мне нравится трахаться. Здесь она осечки не сделала. При других обстоятельствах это было бы действительно доброе утро.
— Я не понимаю, почему ты… — повторяет она. — Мы же подходим друг другу.
— Нет.
Она всматривается в мои глаза, как будто в мои зрачки вставлен детектор. Не опускаю взгляд — может, и правда, быстрее поймет. Так лучше, если без слов, потому что голова все еще раскалывается, и у меня нет ни времени, ни желания говорить очевидное.
— У тебя кто-то есть… — бормочет она. — И это что-то… серьезное. Ты… нет, не может быть… ты не мог…
Она замолкает, встряхивает головой, отгоняя светлые мысли и снова пытается притянуть за уши прошлое:
— Мы можем попробовать снова, и…
— Нет.
Тот же ответ, но жестче, чем раньше.
Особенность Светки в том, что она всегда меня понимала. Вот и сейчас понимает, что повлиять на ответ невозможно. Ее глаза изумленно распахиваются, в них отчетливо отражается грусть.
— Это… все?
— Давно уже все.
— А если бы ты не уехал тогда…
— Мы бы еще потрахались пару раз и расстались.
А еще она умеет вовремя уходить, без истерик, слез или нотаций, какая я сволочь. Мы всегда расставались легко, потому что ничего друг для друга не значили. Мы просто убивали с ней время.
Вот и сейчас она разворачивается и молча уходит.
Если бы я планировал оставаться в городе, скорее всего, спустя какое-то время мы бы снова общались как ни в чем не бывало. У нас принято поддерживать нужные связи.
Откинув полотенце, наконец поправляю рубашку. На выходе из ванной натыкаюсь на сонного Макса.
— Почему Светка была в квартире?
— Приехала, когда ты уснул, — пожимает он плечами. — Не выгонять же. Я не такой бессердечный, как ты.
— Видимо, от большого сердца ты вчера в клубе оприходовал не одну, а двоих.
— И сердца, и члена, — ухмыляется он. — А хорошо звучит, да? Прям как девиз! Может, и правда, пусть будет моим девизом? У Макса все по максимуму!
— Вполне. Судя по тому, что из-за второй барышни, с которой ты уединялся, рыдает и комплексует сантиметровая лента, тебе такой девиз очень подходит.
У Макса вытягивается лицо. Но такую картину я сегодня уже наблюдал — ничего интересного. Вчера, когда было непонятно, кто кого тащит в сторону туалета, было намного забавней.
— И… — нервно сглатывает Макс, — сколько кило там было на вид?
— Зачем тебе такая неточная статистика, если ты мог эти «чуть больше чем центнер» попробовать и на вес, и на вкус, и на тяжесть.
— Почему ты меня у нее не отбил? — Макс с несчастным видом плетется к выходу следом за мной.
— Твое большое сердце к ней так рвалось, что мне бы этого не простило.
— Н-да… — вздыхает он, но тут же находит себе оправдание. — Ну ты же знаешь, это все виски. Я сразу сказал, что он какой-то паленый.
— Ане это расскажешь.
Удачная фраза — Макс затыкается. Молча выходит из квартиры вместе со мной. Молча топчется, ожидая такси. Молчит и пока мы не пересаживаемся в мою машину, что ночь простояла у клуба. И даже когда несемся по городу, не успевшему утонуть в потоке авто, тоже хмуро рассматривает бетон и стекло за окном.
Это хорошо, очень удачно, потому что я не настроен на треп. В тишине, под шорох колес мысли медленно раскладывают по полочкам то, на что не было времени раньше. То, что удачно пряталось, хотя и стояло у всех на виду.
Скорость, с которой несется бэха, оставляет все за спиной, стирает шинами, изгоняет ветром ненужные воспоминания, словно злых духов, которых и без того было немало. Рассветное солнце падает на одну половину лица, оставляя вторую в тени. Как и раньше, как и всегда, делит мир на темное и светлое, а потом смешивает эти тона.
Потому что без темного свет не будет казаться столь ярким. Они друг без друга не могут, не выживут.
Высаживаю хмурого Макса у его дома, и так же, не сбавляя скорости, несусь дальше, к себе. И облегченно выдыхаю, когда успеваю.
Алиса на кухне.
Прислонившись к косяку двери, наблюдаю за тем, как она колдует над туркой, не подозревая, что ее заговор гораздо сильнее. Он в каждом ее движении, в каждом жесте, в ее молчании, в этой родинке на лопатке, которую я вижу в странном вырезе майки. И в том, как она замирает, почувствовав, что уже не одна.
Два шага, и я делаю то, от чего становится легче дышать. Прикасаюсь губами к маленькой родинке и целую дрожь ее тела.
А потом разворачиваю ее к себе и смотрю в колдовские глаза.
Все равно уже прятаться поздно.
Мы оба молчим.
Может, потому, что говорят наши взгляды, в которых проносятся кадры из прошлого. Тогда мы тоже молчали. Но на самом деле кричали друг другу.
Мой порыв жить в Испании так же, как здесь… Попытка все это бросить… Старый рингтон… Ночь, когда я захожу в ее комнату…
То, как она кончает от моих пальцев и взгляда… прикасается к себе, когда я смотрю на нее…
Ее поцелуи, халат со смешными ушами, полотенце на мне, которое хрен знает, как и держалось…
Встреча с фотографом, у которого я выкупаю снимки, потому что не хочу, чтобы Алису такой видел кто-нибудь, кроме меня… Мой отъезд из дома, чтобы сдержаться и не сломать ее. Можно было: лаской, напором, поцелуями, страстью, из-за которой туманился ее взгляд…
Ее истории, в которых из романа в роман один и тот же мужик — с разными именами, но тем же хреновым характером…
Нахер эти намеки и полутона.
Я хочу заполучить ее всю, и такой, как сейчас. Ранимую, добрую, забавную, улетающую в придуманный мир, слишком светлую для меня. Но мою.
Блядь, мою, несмотря ни на что.
Обхватив ее за шею, прижимаю к себе, близко, максимум близости — к области сердца — пусть чувствует, знает. Пусть слышит то, что сам услышал недавно.
Тянет что-то в груди, сладко сжимается, неторопливо ворочается и медленно, недоверчиво распрямляется.
И она обнимает меня.
На целых восемь секунд.
А потом начинает вырываться, отчаянно, с какой-то непонятной мне злостью. Уклоняется, когда пытаюсь обхватить ладонями ее лицо и снова приблизить к себе.
— Не могу… — выдыхает с тихим, неправильным всхлипом. — Прости, по-прежнему не могу выносить на тебе ее запах.