Глава 45

Кирилл. Настоящее

Она упирается ладонями в область сердца, но ничего не слышит за глупой обидой. Вот и я притворяюсь глухим, и растягиваю эти восемь секунд в целых десять.

Обхватываю ладонями ее лицо, едва она чувствует, что свободна и пытается сделать шаг назад. Хватит, блядь, назад уже нашагались — так, что от этой ходьбы болит все нутро.

— Не могу… — повторяет она.

И я не выдерживаю.

Хочу встряхнуть ее, чтобы очнулась, перестала возводить на бегу новые стены из надуманной хрени. Но вместо этого сильнее сжимаю в ладонях ее лицо, заставляя смотреть на себя. Не опускать взгляд, не прятать его за дрогнувшими ресницами, сотканными из ночи.

— Это все, что тебя волнует? — голос звучит жестко, несмотря на то, что я выдержал паузу и дал себе время чуть успокоиться. — Тебя действительно волнует какой-то запах на мне, а не то, что я рядом с тобой?

Ее глаза становятся темнее, чем раньше, а из-за подступающих слез похожи на стылый туман, который за мной наблюдает.

— Не какой-то, — роняет она. — Этот запах я узнаю из тысячи, настолько сильно я его ненавижу. И я знаю, что до того, как оказаться рядом со мной, ты был с ней.

Херово все.

Рвет на части.

— У нас с тобой порознь такой долгий путь, что была не только она, — веду костяшками пальцев по ее скулам, впитывая каплю бальзама на душу, когда она на секунду прикрывает глаза. — Но плевать на все… Так же как плевать, кто был у тебя до меня.

Тяжелый выдох согревает мою ладонь, но вряд ли меня смягчает.

Хочется выплеснуть ненужное сразу, и больше не возвращаться. А протест в ее глазах усложняет все, не дает успокоиться.

— Маленькая Алиса, — обвожу пальцами ее губы, которые она пытается плотно сомкнуть. — Тебе придется повзрослеть очень быстро, потому что и так кучу времени проебали, и просто принять то, что уже не изменишь.

— Я не собираюсь ничего принима…

Замолкает, когда мой палец проникает ей в рот. Скорее в замешательстве, чем осознанно прикасается к нему языком, и неохотно отпускает, когда я скольжу влажной подушечкой пальца по ее расслабленной нижней губе. А потом снова погружаю палец ей в рот, и она, встречая мой взгляд, снова обводит его языком, начинает посасывать.

Изумленно распахнутые глаза.

Тяжелое дыхание.

Грудь, натягивающая тонкую майку при каждом ее новом вздохе.

— Вот видишь, сейчас тебя не волнует, как много у меня до тебя было женщин.

Она дергается, и я хватаю ее за плечи. Сжимаю их, как будто так слова смогут проникнуть под кожу, и ставлю печать, раз до нее не доходит.

— Они были. Ты есть. Чувствуешь разницу?

— Конечно. — кивает она. — Она была ночью. Я — днем. Ее ты уже трахнул. Меня еще нет.

— Блядь, да не было у нас этой ночью с ней ничего!

— Ничего? — переспрашивает, будто не слышит, и начинает перечислять. — Ни бара, когда она сидела у тебя на коленях, раздвинув в стороны ляжки? Ни огромной кровати, на которой она лежала, обвив тебя, как лиана? Ни черных стрингов на ней? Впрочем, в то, что стрингов в итоге не было, я как раз и поверю.

Она дает мне секунду, чтобы собраться с мыслями и понять, откуда она это знает, а потом давит новым вопросом:

— А что было? Скажи — я поверю.

И это самый херовый вопрос, на который я ей не отвечу.

Хотя я усвоил урок, что у любой правды как минимум две стороны.

Прежде, чем она понимает, чего я хочу, обхватываю ее ладонь и прижимаю к своему паху. Дергается — не отпускаю. Как и взгляд, которым она меня обжигает.

Слез уже нет — хорошо.

Остальное неважно, пусть злится, пусть притворяется. Но ее выдает мгновенный румянец и то, как тут же приоткрывается рот.

— Утром мне приснилось, что ты мне сосешь. Заглатываешь глубоко, все делаешь быстро, будишь меня так, как я люблю просыпаться. И стонешь от удовольствия, когда я толкаюсь в твой рот, чтобы засадить еще глубже.

Поджимает губы, нервно сглатывает, а потом расслабляется, видимо, вспомнив, что это мы уже проходили, и начинает поглаживать. Вздергивает голову, выдавливает дерзкую усмешку.

— Хорошая сказка. Никак не оставишь свою мечту — поставить меня перед собой на колени?

— Любопытно, до сих пор не забыла об этом… Сколько раз ты представляла, что делаешь это?

Румянец с ее лица переползает на шею, сдавая без слов — не один раз, а много. И я сжимаю сильнее ее ладонь, чтобы и она сжала сильнее мой член. Толкаюсь ей в руку, пусть даже через одежду — пока. Но ощущения такие, будто у нас контакт кожа к коже. Смотрю на ее губы, пока она занята, и ее не спугнут мои мысли — очень сосредоточенно смотрит вниз и старается.

— Бедняга, — тянет она сочувственно. — Она что же, утром отправила тебя просто так? Забыла тебе пососать?

Блядь, если бы.

— Я решил, что это сделаешь ты.

Она так резко и неожиданно одергивает ладонь, что я ее отпускаю. Смех разрезает тишину вокруг нас, впуская посторонние звуки — стук часов, сигнал байка на улице, надрывающийся, и, пожалуй, давненько ее смартфон, шипение жженого кофе.

— Я же уже сказала, — смех резко обрывается, и она смотрит совершенно серьезно, как будто и не смеялась вовсе. — Я не собираюсь после нее…

Лимит моего терпения исчерпан.

Обхватив ее ладонью за шею, притягиваю к себе. Пусть сопротивляется, сверкает глазами, тихо шипит обиженной кошкой. Потому что, блядь, действительно хватит уже.

— И после нее, — чеканю каждое слово, чтобы разобраться с этим вопросом и больше не возвращаться к нему, ибо выдержка не железная, хочется трахнуть быстро и жестко, чтобы забыла эти слова. — И после других. Так вышло, что мы чуть-чуть с тобой разминулись во времени. Поэтому ничего уже не исправить…

Заметив протест в этих углях, что жгут, делают больно, и не понимают этого, продолжаю.

— А запах, который ты ненавидишь, пройдет. Приму душ. Могу даже два раза. Для большей мотивации тебе, могу даже натереться елкой с грейпфрутом. По хер. Пока ты не начнешь реагировать только на мой запах и вкус.

Она задумчиво прикусывает губу.

— Какие-то вопросы?!

— Один, — кивает она. — А ты не обколешься, когда будешь натирать свой член елкой?

— Беспокоишься? Умная девочка. Понимаешь, что именно тебе и придется зализывать эти раны. Так что, обойдемся без натирания?

Кивает.

Машинально — неважно.

Главное, что согласна.

— А еще насчет цитрусовых…

— Один вопрос уже был, — напоминаю.

И затыкаю ей рот поцелуем.

Непокорная — снова пытается сопротивляться, упирается руками мне в грудь, а когда поднимает ладонь, я ее перехватываю. И прижимаю к своей щеке — вот так, девочка, смотри, это лучше пощечины.

Сжимать ее пальцы не приходится долго — она быстро учится, быстро заводится, и тихо стонет мне в губы, когда позволяю ей сделать вдох, соскучиться и потянуться за моими губами самой.

Сминаю нежность, по которой скучал. Вытягиваю из нее неприкрытую жадность, открытость, которых мне не хватало. Стираю три года, которые мы были порознь, с разными, но чужими. И выталкиваю своим языком все мысли о тех, с кем мы ошибались.

Дрожит, так сладко дрожит, что хочется ее успокоить. Подтягиваю к себе, вжимаю в себя, и делю эту дрожь на двоих. Ей легче, становится гораздо смелее, а меня ее неосознанные движения тела рвут на мелкие лоскуты, и мои пальцы впиваются в ее бедра, направляя, подсказывая, потому что она снова теряется.

Стон в мои губы.

Бессвязный шепот, опаляющий мои скулы, когда покрываю поцелуями ее шею. И ее пальцы, мнущие мою рубашку, когда она склоняет голову набок, позволяя моим губам пройтись по ключицам и прихватить ее кожу зубами.

Сжав в кулак ее волосы, смотрю на припухшие губы, в затуманенные страстью глаза, ловлю ее изумленный выдох, когда мои пальцы, задрав ее футболку, начинают ползти по ее животу — вверх, к груди, которая, кроме этой податливой ткани, не прикрыта ничем.

— И ничего теперь не мешает, правда? Только одежда.

Выдыхаю одновременно с ней, когда, наконец, сжимаю приятную округлость в ладони, задевая острый сосок.

— Блядь… — шиплю, — она идеальна…

Но не успеваю сжать в ладони вторую, потому что сквозь непрекращающийся вой с улицы, сквозь шум в ушах и тихий стон моей девочки раздается покашливание и сухой голос отца:

— Доброе утро. Алиса, если ты не выйдешь, Лука перессорится со всеми соседями.

Алиса испуганно замирает, а потом пытается дернуться, но, опустив ладони, успеваю сжать ее талию и слегка качнуть головой. Мне похер, ей нет. Но я стою спиной к отцу, поэтому он видит лишь мою спину.

— С каких пор его волнуют нежные чувства посторонних людей? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Может, с тех пор, как Агата Юрьевна угрожает спустить на него свою злую-злую собачку? — предполагает отец.

Удачная шутка, хотя и без тени иронии в голосе и несколько секунд форы дают Алисе возможность успокоиться, одернуть футболку, поправить волосы и постараться сделать вид, что ничего не было. С последним проблема — достаточно взглянуть на ее припухшие губы, а вот взгляд снова колючий.

— Спасибо, Федор Иванович, — говорит, усмехнувшись она, — пойду спасу злую собачку от смерти.

— Договорим вечером, — роняю, когда она проходит мимо меня.

— Вряд ли, — отвечает она отстраненно, будто и не стонала мне в губы секунды назад и не сжимала руками мой член. — Вечером я буду занята. 1439f7c

— Чем же?

Поравнявшись с Федором Ивановичем, оборачивается и одаривает меня милой улыбкой.

— Хочу хорошо отдохнуть. Заодно, возможно, расширю коллекцию своих любимых запахов. Они ведь ничего не значат и ничему не мешают.

И убегает.

Не потому, что так сильно беспокоится о смерти собачки. А потому что умеет читать по глазам — она сама куда в большей опасности.

Проследив за ней взглядом, снимаю почти пустую турку с плиты.

Обернувшись, встречаюсь с тяжелым взглядом отца, и еще до того, как он начнет говорить, обрываю бессмысленные слова.

— Не вмешивайся, отец. Просто больше не вмешивайся.