Глава 36. Лиза

Пока Фил был увлечен дорогой и ямами, думаю как написать Илье. Узнай бабушка, какая ее внучка подлая, она огорчилась бы. Хотя… Бабуля не знала и про мою ночевку у Ильи. Наврала ей. Украдкой бросаю взгляд от своих колен к ладоням Шахова. Неужели это влияние Филиппа на меня? Он вроде как добреет, а я вру и юлю. – И как тебе наш город? – убираю телефон в сумку и поджимаю ноги. Колени стучат, словно я замерзла. Шахов ухмыляется одним уголком губ. Жду его ответа, затаив дыхание. – Понимаю твою мать, которая сбежала отсюда. Тут же отворачиваюсь от Шахова. Он ведет уверенно. Изучил все улочки или все же ему здесь не нравится? Не знаю, зачем задала этот вопрос Филиппу, зная, насколько он избалован. – Вот там можно припарковаться, – говорю чересчур громко. Шахов недовольно вздыхает. Его пальцы сильнее обхватывают руль, до скрипа, что рождает мурашки на спине. Мне до невозможности странно находиться рядом с Шаховым. Это не укладывается у меня в голове. Вроде как и общаемся, что-то обсуждаем. Я вон собаку ему подогнала, верного друг. А потом, стоит ему что-то резкое сказать или посмотреть на меня по-волчьи, трушу и вспоминаю нашу единственную ночь. – Что за группа? – спрашиваю, когда мы выходим из машины. Прохожие, проходя мимо, оборачиваются и смотрят то на машину, то на Шахова. Он явно выделяется из толпы. Филипп – черный монстр. И волк в придачу. – Они играют джаз-фолк. Ниче такие ребята. Мы идем плечом к плечу, иногда тремся друг о друга. В этот момент рассыпаются искры в животе и кружат, как стая бабочек. Необычное ощущение, которое хочется продлевать. Вдоль аллеи горят фонари, заливая все вокруг теплым, желтым светом. Замечаю пару прилавков с осенними лакомствами: жареные каштаны, соленый миндаль и крендели. В воздухе витает запах сахарной ваты, переплетаясь с запахом осени. Дешевая романтика какая-то. И все это так не вяжется с Шаховым, что мне хочется рассмеяться из-за абсурдности. Улыбка растрескивает мое лицо, как бы я ни желала ее сдержать. – Может, ты чего-то хочешь? Мне слышатся застенчивость в голосе самого Шахова. В подтверждение Волк издает громкий лай, который сжимает солнечное сплетение от испуга. – Например? – поворачиваю голову к Филиппу. Он быстро убирает руки в карманы, брови сводит. Понимаю, что могла бы смотреть на него такого вечно. Ведь Филипп… Красив. – Ну, перекусить что-то? Я совсем не голодная. Даже наоборот, от усиливающегося волнения из-за такой романтики и близости Шахова, сводит и крутит желудок. Губы пересыхают, потому что я часто их облизываю и стираю помаду. Теперь я понимаю, почему женщины съедают килограммы своей же помады с губ. – А ты? – Что я? – Мне как-то некомфортно есть одной. Филипп недвусмысленно бросает в меня потемневший взгляд. Бабочки сильнее хлопают крыльями, превращаясь в пузырьки и разбегаются по коже. Опускаю ладонь на голову пса и провожу по ней несколько раз. Он такой большой, что даже не приходится тянуться к нему. – Я рада, что ты взял именно Жоржа, – перевожу тему. Это словно возвращает меня в реальность, где я всего лишь девчонка, решившая помочь заблудившемуся в своей тьме парню. И встреча наша – это просто встреча. Бабочки тухнут. Обиделись, что ль? – Он… Классный. Правда. Ему тоже в жизни досталось. Филипп опускает взгляд на пса и тоже кладет руку на его голову. Но, по сути, он кладет ее на мою ладонь. Его кожа горячая, несмотря на прохладную погоду и ветер. Вот поэтому он игнорирует теплую одежду. Ему вечно жарко. – Я буду сахарную вату, – чуть громче говорю и прочищаю горло. Вновь неловко. Все это так похоже на свидание, а оно не может быть связано с именем Филиппа Шахова. Это все равно, что очутиться на Марсе и дышать полной грудью. – Так и думал, – говорит и убирают руку, проведя указательным пальцем по моей ладони. Я вновь обвожу кончиком языка верхнюю губу. Филипп вышагивает быстро. Так, что я могу втихую любоваться его спиной, да и вообще им. Потом отворачиваюсь, избегая то, что увидела. Илья… Сердце сжимается и уменьшается в размере. В груди сразу становится пусто, а я чувствую себя плохо. Шахов возвращается ко мне с двумя сахарными ватами. Одну оставляет себе, вгрызаясь в мягкое воздушное облако. Кристаллы остаются на его губах, и он слизывает их языком. Поднимает на меня взгляд и дьявольски подмигивает. Твердый асфальт плавится под моими ногами. Я чувствую вкус его губ и сахарной ваты у себя во рту и готова замычать от бессилия. – Филипп… Хочу сказать, что мне пора. Что не нужно всего этого… Романтичного, трогательного, нежного. – Идем, Лиззи. Местные ребята и правда ничего. Протяжный всхлип застывает острой ледышкой в горле. Ни вытолкнуть, ни проглотить… Шахов идет вперед. Он есть свою вату и кажется мне повеселевшим и не таким мрачным. Волк тянется следом, виляя хвостом. Интересная парочка получилась. В середине парка поле, где установлена сцена. Вокруг несколько столиков. Кто-то расположился на принесенных пледах, кто-то подпирает деревья. Полно целующихся, обнимающихся. Кругом смех, разговоры и чмокающие звуки поцелуев. Ребята на сцене настраивают инструменты. И происходящее все больше и больше походит на свидание. Филипп останавливается у огромного дуба и прислоняется к тому спиной. Шахов успел съесть свою вату и теперь наблюдает, как я справляюсь со своей. – Что? – не выдерживаю и вот-вот закачу глаза. Никто не в состоянии есть сахарную вату аккуратно, как леди. Это, блин, сахарная вата! – Не думал, что у тебя такой широкий рот, – смеется и поджимает губы. Весело ему, видите ли. Отворачиваюсь и быстрее хочу уже доесть. Зря только попросила купить. Надо было орешки взять там, или соленый крендель. А лучше просто воды. У меня внутри ядерные испытания со всеми вытекающими. Жарит, горит, покрывается ожогами. – И кончик носа испачкан. – Скажешь, что я неаккуратная? – шиплю в ответ. И смешно, и стукнуть хочется. – Почему? Ты… Довольно милая, Лиззи, – тон серьезный, голос глубокий. Проталкиваю ненавистную вату в желудок и медленно поворачиваюсь. Наши взгляды без единой смешинки встречаются. Я успела слизать всю помаду, губы катастрофически сухие теперь. – А ты так на настоящего человека становишься похож. Со сцены доносится приветственная речь, затем толпа разражается аплодисментами. Гитара, клавиши, хриплый голос вокалиста заполняют пространство. А мы все смотрим в глаза друг другу. – То есть на классного парня. – До этого был не человек? Филипп сделал акцент на моих первых словах. – Судя по поступкам, нет, – ищу взглядом урну. Не буду доедать, от сахара мутит, до горького послевкусия. Это прозвучало грубо? – Значит, я классный парень? – натягивает стертую моими словами улыбку и отбирает сахарную вату, чтобы доесть. Волк поскуливает. – Мне еще никто такого не говорил. – А что говорили? Жар пробивается изнутри к щекам. – Вот эта песня у них классная. Я даже подписался на эту группу. Ты тоже подпишись, – переводит тему и поворачивает голову к сцене. Он по-прежнему закрыт. Сколько же всего происходит в голове этого парня? Сложный, невообразимо, темный, иногда злой и мстительный, холодный. Холоднее отколовшегося айсберга. Но эту самую минуту я отложу в копилку своих самых лучших воспоминаний. Тоже перевожу свой взгляд на сцену. Какое-то время мы просто слушаем музыку. Иногда переглядываемся. А когда все заканчивается, Шахов молча отвозит меня до дома. Даже Волк ни разу не полаял. Он выходит из машины и провожает до самого подъезда. – Лиза? Не сразу решаюсь посмотреть на Филиппа. С силами собираюсь. Каждая встреча ведь может стать последней, а вот как прощаться не знаю. Вскидываю глаза и упираюсь в лицо Фила. Он стоит очень близко и взглядом кружит по мне. В воздухе запахло сахарной ватой. Наклоняется. Успеваю почувствовать вкус его губ и вспомнить жесткость поцелуя. Пульс, как барабанные палочки парня из группы, массивно стучат по натянутой коже век. – Нет, – уверенно говорю, делая шаг назад. Все мышцы натянулись, дыхание ослабло. Сама еле стою. Но позволить себя поцеловать?… – Так нельзя. Филипп меняется в лице. Там вновь злость и холодность, которая сменяется раздражением и мерзкой ухмылкой. Он думал, что вновь влюбленная Лиззи позволит коснуться себя? Я больше не она, пусть мысленно и возвращаюсь к себе той по нескольку раз на дню. – А если бы это был Илюша, дала бы? – с шипением спрашивает. – Поцеловала бы, – исправляю. – Почему? – Потому что он мой парень. Взгляд опускаю. Нехорошо получилось с сегодняшним вечером. – И у нас уговор, Филипп. Потряхивает. Держать оборону с таким, как Шахов, дело трудное, оказывается. – Когда следующая встреча? – прохладно спрашивает. – Я позвоню. Он смеется. Его смех раньше вызывал испуг, сейчас же хочется просто попросить заткнуться. Вот так грубо. – Сама-то веришь? Ты никогда мне первая не позвонишь, Лиззи, – его голос наполнен горечью. А взгляд… Болью. Когда Фил улыбался, ел уже ненавистную мне сахарную вату, гладил Волка, Шахов был другим. – Значит, не позвоню, – веду плечами, уверенная теперь в том, что обязательно наберу его. Как минимум узнать, что у него все хорошо. – А если я буду ждать твоего звонка? – Даже вечность? – хочется свести все в шутку, получается совсем наоборот. Мы застываем и дышим в унисон. – Если обещаешь спустя вечность позвонить. Меня связывает от его слов и выбрасывает в пучину. Тону, воздух пытаюсь вобрать, но вместо этого глупо иду на дно. Нижняя губа подрагивает. Взглядом пригвождаю небо, запрещая слезам вытекать из глаз. Как же хочется ему верить, но я не могу. Я по-прежнему помню все, что он делал и говорил. – Лиззи, я ненавижу тебя за то, что ты со мной делаешь. Но я больше не могу причинять тебе вред. Лучше сдохну. – Звучит совсем не романтично, Пиппин. – Позвонишь? – настаивает. Сглатываю осенний воздух. Запоминаю черты лица Филиппа. Сейчас они грубые, а сам он – хмурый. Мне страшно, что Филипп – моя первая и единственная любовь в жизни, самая болезненная, объемная и жгучая, и я никогда не смогу его забыть. Первая, черт возьми, любовь! Не отвечаю. Голос ломается, я чувствую острые шипы, проходящие сквозь шею и гортань. Убегаю, как трусливый мышонок и выдыхаю, только тогда, когда за мной захлопывается подъездная дверь.