Глава 47. Лиза

Дни недели тянутся слишком долго. Я учусь, работаю, постоянно переписываюсь с Филиппом. Это необычно. «Привет, Лиззи». «Привет, Пиппин». – О-о-о, твой пишет? – Тоня закатывает глаза, когда видит мою широкую улыбку. Прижимаю телефон к груди. Да, то, что происходит сейчас, точно непривычно. – Угу. «Ты забыла свою помаду». Касаюсь губ подушечками пальцев, тело раскачивается. «Не забыла. Ты снова у меня что-то украл». «Я прячу в надежное место». Внутренности поджаривает от наших сообщений. По ощущениям я наглоталась имбиря, теперь под кожей огонь пылает. «Возвращать не собираешься?». «Если только помаду». Зачем-то смотрю по сторонам. Не хочу, чтобы кто-то был свидетелем нашей переписки. Сегодня в кафе тихо, мы который час украшаем заведение к Новому году. Все в нашем городе уже увешано шарами и иллюминацией. «А трусы? Я их ни разу не надевала». Отправляю и, затаив дыхание, жду ответа. Это не первый раз, когда между строк пробивается флирт или что-то большее. Но после каждого сообщения сердечный ритм ускоряется, взглядом прилипаю к постоянно гаснущему экрану и слежу за мигающими и раздражающими точками. «Мне нравится, когда ты без них». Вот блин! Обмахиваю себя ладонью. Ноги скрещиваю и снова в обе стороны поворачиваю головой. «Пиппин!». Пишу и посмеиваюсь. Что-то мне подсказывает, Фил тоже. Вижу перед глазами его скромную улыбку, лучики у глаз, мягкую линию скул… «Ничего не могу с этим поделать». Превращаюсь в елочные огни, которые горят красным, и их видно издалека. Блокирую телефон, откладываю на барную стойку. Снова беру в руки и открываю сообщение, прочитанное несколько раз . «Я скучаю…». Сквозь грудную клетку проходит пар, не оставляя ожогов. Хочется ответить, что тоже. Тоже очень скучаю, ждут субботы, несмотря на то, что не договаривались на какой-то определенный день. Кажется, суббота – самый подходящий. По вечерам размышляю над нарядом, следом гоняю в голове идеи, куда же пойти и чем заняться. Приличным! – Лиза, там не твой у машины трется? – Тоня, уперев руки в бока, вглядывается в окно. Из-за надвигающихся сумерек улицу становится сложно различить. У нас ведь здесь сколько света! Пульс бьется в каждой жилке. Отчетливо слышу каждый глухой удар и медленно подхожу к окну. Шахов стоит у своей машины, облокотившись на капот. В его руке зажат телефон, и он смотрит прямо на меня. Разумеется, я ему отчетливо видна. Он еще и наблюдал за мной, пока мы переписывались. Господи, а я краснела, бледнела. Ноги поджимала. Мы сталкиваемся взглядами через толстое стекло. Ноги превращаются в вату, руки еле-еле удерживают телефон. Глядя на Филиппа сейчас, понимаю, что не просто скучала. Я дико, дико хотела его увидеть и обнять. Хоть окно тарань своим желанием. Такое оно сильное. – Тоня, я могу сегодня уйти пораньше? – поворачиваюсь к подруге. До конца смены больше четырех часов. Это немало. И даже если Шахов зайдет сюда и сядет, все равно не смогу работать, зная, что Фил рядом. – Эх, Лизок… Замираю в ожидании решения Тони. – Ладно. Но ты это… В следующий раз я уйду пораньше. Знаешь ли, тоже не хочется вечер пятницы провести, стоя здесь. – Договорились. Сама пока не понимаю, на что согласилась. Если Шахов так будет приезжать ко мне каждый раз в такое время? Что ему моя работа? Уверена, он до сих пор считает, что это то, чем точно не стоит заниматься. Мельком бросив короткий взгляд на Филиппа, спешу в раздевалку и снимаю с себя форму. Делаю все быстро, едва ли не рву ткань по швам. Почему он не предупредил о своем приезде? Почему ни словом не обмолвился, что едет ко мне? Почему стоял и наблюдал за мной, пока писал такую пошлость? Ну, Пиппин! Не застегнув пуховик, выбегаю на улицу и останавливаюсь в паре шагов от Шахова. Сердце готово уничтожить взрывом мою грудную клетку и раздробить меня в крошку. Улыбаюсь, но скорее по привычке. Или из вежливости. Мы недолго не виделись. И как поприветствовать друг друга сейчас не знаем. Я не знаю. Шахов в своем привычном мрачном настроении. Руки спрятаны в карманах куртки, ноги скрещены. Смотрит, словно прицеливается. – Привет, – хрипловато произносит. Шаркающей походкой дохожу до Шахова. – Скучал, значит? – не менее хрипло отвечаю. Медленно смаргиваю. Огни перед глазами размываются. – Да. Было пиздецово, – тянет уголки губ внизу, жмет плечами. Говорит, будто докладывает командиру о состоянии. – М-м, – утвердительно поддакиваю головой. Затем качаю. Других выражений Филипп Шахов и не слышал. – Что? – Это прозвучало… Ужасно, – обдумываю последнее слово. – Правдиво, – перебивает уже посмеиваясь. И объятия раскрывает. Тут же в них ныряю и чувство безопасности кроет с головой. Запах моего Филиппа, его тепло, размеренное, но глубокое дыхание, сердце, которое бахает за ребрами и убаюкивает – по всему по этому скучала до потери сознания. Шахов обнимает меня, поглаживает по спине. – Куда поедем? – спрашиваю первой. – Можем в твой приют? Наверняка нужно забрать еще одного пса и купить им корм. Цыкаю на него. Ведь шутит по-черному, а я смеюсь. Изменилась? – Еще становятся популярны общественные столовые для бездомных. Слышала? Уверен, если здесь такая есть, ее посещение ты точно включила в свое расписание. – Хватит! – говорю, смеясь. Ну вот что смешного? Он говорит о серьезных вещах. Да и вообще важно помогать ближним, а он саркастические шутки отпускает. – Пойдем по центральной улице погуляем? Я тебе куплю безалкогольный глинтвейн, – предлагаю. – Уау! Здесь и такое есть? А Фил разошелся. – Ну, пойдем. Осталось самое сложное: оторваться от него, застегнуть пуховик, поправить шапку. Не мешало бы и губы накрасить. Не успела. Спешила к этому черному Ромео. Теперь что? Взять за руку? Не уверена, что Филипп из этих, романтиков… Пока раздумываю, Шахов надевает ошейник на Волка и ставит машину на сигнализацию. Да, помню, Волчара трус и все такое. Зато в ботиночках чрезвычайно мил. – Туда? – указывает кивком в сторону главной улицы. Совсем забыла, что Шахов какое-то время жил здесь, пока привыкал к Жоржу, а он к нему. – Угу, – тяну незаметно ладонь. Она без перчатки, и я чувствую холод. Если Фил проигнорирует, будет обидно. Не то чтобы очень, я же выяснила, что Шахов скуп на проявление эмоций, а тут так и блещет сентиментальностью и чувствами. – А ты будешь алкогольный глинтвейн? Мне нравится, когда ты немного пьяненькая, – стискивает мою ладонь, перестаю слышать, говорить, думать и дышать. Только ощущаю вибрации и покалывающие трепетания в центре ладони и на каждой подушечке пальцев. Вдоль улицы по столбам тянутся гирлянды. Из-за того, что улица центральная, магазинчики и небольшие кафе здесь украшены по-особенному. На окнах нарисованы снежинки. Да и под ногами не застывшая ноябрьские снеголужа, а снег. Настоящий, белый, хрустящий. Все же романтика. – Я вернулся на учебу, – быстро говорит и делает вид, что ничего особенного и не сказал. Замедляю ход. – Правда? Ты не врешь? Филипп раздраженно переводит на меня взгляд, следом вздыхает. Да, к этому тоже привыкла. Пусть вздыхает. – Не вру. Я правда вернулся на учебу. Осталось закрыть все долги. – Их немало, да? Хмыкает и ведет одним плечом. Ну, конечно. Что за вопрос. Шахов пропустил почти весь семестр, а сейчас сессия на носу. – У тебя все получится, – довольно громко говорю. Даже проходящие мимо люди испугались. Фил не отвечает. Мне хочется повторять это снова и снова, снова и снова. Знаю, что Филиппу нужна поддержка, каким бы крепким и смелым он ни казался. – А что с отцом? – кошусь в сторону Шахова. До сих пор удивляюсь, что мы можем общаться и обсуждать что-то. Мы идем до кафе-пекарни, где как раз делают глинтвейн. Он только безалкогольный, чтобы себе не думал Филипп. Заказываю два, Фил оплачивает, пригвоздив меня взглядом к месту, как молоток. Кошелек чуть не выпадает из рук. Отпиваю, обжигаюсь. – Ничего. Мы не общаемся. Понимаю, что Шахов впервые открывается мне. Скорее всего, он не хочет слышать мою реакцию на его слова. Фил вообще предпочитают такие темы обходить стороной. Мы все это делаем, потому что испытываем боль, когда вскрываем старые, назойливые раны. – Вам стоит поговорить, Филипп. Он твой… – Странный глинтвейн, – перебивает. Наши взгляды встречаются, и я снова замечаю холодность в его глазах. Лед. Как же его растопить? Или, возможно, лучше попробовать его расколоть? – А мне вкусно, – отпиваю и делаю слишком большой глоток. Напиток на улице перестал быть таким горячим, но я все равно чувствую обжигающую лаву, когда сглатываю. Центральная улица небольшая. Мы успеваем дойти до конца, развернуться и перейти на другую сторону, когда Филипп спрашивает: – А как твоя мама? Не звонит? Нет, он не спрашивает это в отместку за то, что посмела коснуться темы родителей. Задумываюсь. Осознаю, что боль от отсутствия мамы в моей жизни никогда не уйдет. Это как не иметь какой-то из органов чувств. Приспосабливаешься к жизни, но если чего-то важного нет, то этого просто нет. – Не звонит. Но надеюсь, что у нее все хорошо. У них с Альбертом. – Иногда ты бываешь такой слащаво-правильной в своих словах, что жесть, как хочется тебя подпортить, Лиззи. – Ты уже чем-то портишь… – О да. На обратном пути мы больше не заговариваем. Улыбки блуждают на губах. На моих чаще. Филипп довозит до дома, паркуется на своем месте. Странно, что еще ни разу никто из соседей не занял это место. А оно широкое, удобное, и машину будет видно из всех окон дома, выходящих на сторону подъезда. Прощаться? Я не готова! – Думаю, мы можем подняться. Бабушка тебе обрадуется. Пальцем толкаю ароматизатор под зеркалом и перевожу взгляд на Фила. Он приподнял одну бровь. Подбородком опирается на кулак. – После всего меня и на порог не пустят, – с грустью отвечает и переводит дыхание. Отворачивается к окну. – И я понимаю. – Уф, Шахов! – есть желание сгладить углы. Мы оба поняли причину, по которой Филиппа не пустили бы ко мне домой. – Бабушка тогда была зла. Но она всегда рада гостям. Бабуля у меня хорошая, правда. А дед хоть и ворчливый, но отходчивый. Мне нужно, чтобы Филипп согласился. Он откидывается на спинку и о чем-то призадумывается. Поторопить хочется, но я остаюсь сидеть неподвижно и молча. Фил не из тех, кого можно переубедить. – Ну, пойдем. Хлопаю в ладоши и получаю еще одну мальчишечью улыбку в исполнении Филиппа Шахова. Дома пахнет едой. Желудок сворачивается и жалобно урчит. Последний раз ела утром. Потом был глинтвейн и вот, собственно, все. Прохожу на кухню первой. Фил за спиной и очень близко. Бабушка сначала бросает радостный взгляд на меня, потом чрезмерно строгий на Шахова, при этом отделывается молчанием и коротким кивком. Все еще зла? – У нас гости, – вывожу на разговор. – И опять с собакой? – Волк безобидный. Скорее, его могут обидеть, – отвечает за меня Шахов. Он выглядит немного стеснительным, что совсем не вяжется с образом того Шахова-младшего, которого успела узнать. – Ну и пес! Мойте руки и садитесь, – приказывает. С довольным выражением лица поворачиваюсь к Пиппину. Все не так плохо, как он думал. Руки идем мыть вместе. Стою у раковины, Шахов сзади. Хихикаю, не прекращая, пока Фил горячими поцелуями покрывает шею. Господи, там бабушка за стенкой. Что он творит, Пиппин этот? Садясь за стол, размышляю. У нас обычная еда, к которой Филипп вряд ли привык. Сложно представить, как он ест пюрешечку с котлеткой. И хорошо, что бабуля вновь насмотрелась своих рецептов в интернете. – Лазанья! – громко объявляет. С гордостью. И ставит тарелки на стол. Выглядит аппетитно и впрямь похоже на то, что принято называть лазанью. – Спасибо, – говорим хором. Едим только мы с Филиппом. Под чутким взглядом бабушки. Спорим, Шахов еще ни разу не испытывал такого волнения? Будет знать, как говорить про большой рот девушке. Я ведь снова об этом вспомнила. Сидит еще напротив и исподтишка поглядывает на меня, пока бабуля отворачивается. – И какие у вас планы, Филипп? В прошлый раз нам не удалось это обсудить. Бабуля складывает руки на стол. Отставляю пустую тарелку. Попахивает серией вопросов. Шахов, облизнувшись, открывает рот, чтобы что-то сказать. Мы с бабулей на пару затихли в ожидании. Громкая трель стандартной мелодии «яблока» заполнила кухню. Шахов сводит брови к переносице и достает телефон из заднего кармана. Хмурится сильнее, а я вытягиваюсь, чтобы увидеть имя звонившего. По телу бьет неприятный озноб, и не могу понять причину. Тепло же. Фил извиняется, на звонок отвечает. Его выражение лица меняется и вновь становится маской без каких-либо намеков на крошечную эмоцию. Гипсовая статуя без прошлого, настоящего и будущего. В отличие от Шахова, чувствую себя на электрическом стуле сижу в ожидании смертельной инъекции. Всю трясет и готова вымолить еще пару минут жизни. Страшно. Филипп слушает звонившего и, ни слова не говоря, сбрасывает звонок. Но остается смотреть на телефон еще долго. Хочется потрясти за плечо и убедиться, что он… Жив. – Что-то случилось? – спрашиваю низким голосом. Он мажет по мне коротко. Будто я перестала для него что-то значить. Это убивает, но в то же время испуг за близкого человека лишает инстинкта самосохранения. Громче зову Шахова по имени раз за разом. – Папа… У отца был второй инфаркт. Он умер.