Глава 49. Фил

На похороны мамы я не попал, на похоронах отца иду чуть ли не в первых рядах. Лиза рядом, по левую руку. Она думает мне плохо, но это далеко не так. Я почти ничего не чувствую, кроме пронизывающегохолода. Нет, мне безусловно грустно, но связано это, скорее всего, с тем, что в двадцать с небольшим у меня больше нет ни папы, ни мамы. Какими бы сложными ни были наши отношения, мало кому хочется остаться сиротой. – Я отойду на минутку к маме, хорошо? – спрашивает, стараясь в моих глазах что-то вычитать. – Конечно. Отворачиваюсь. Лиза, Лиза… После всего того, что ее мама наговорила, да и сделала, Лиззи находит в себе энергию ей помочь. Это смелость и сила? Или глупость? Мне никогда не удавалось понять. Но со мной-то она тоже благодаря своей силе? Или все той же глупости? Вся процессия и сами похороны словно проходят мимо меня. Я будто бы уселся на довольно неудобный стул и смотрю на все это действие со стороны. Никогда не был чувственной натурой, чтобы пустить слезу, когда душа разрывается. Это плохо? Хотя никогда и не был хорошим парнем. Только когда опускали в землю гроб, в горле чудовищно запершило. Отвернулся и молился, чтобы Лиза не вздумала смотреть на меня сейчас. Сейчас нельзя! Говорят, люди, теряя близких, жалели, что мало говорили им о том, как любят. Я же жалею, что так и не сказал, как зол на него и обижен. Эгоистично ли это? Скорее всего. По-детски? Абсолютно. Когда у нас в семье все изменилось? Не знаю. Я был слишком мал, чтобы увидеть эту черту. Потом меня насильно завалили учебой. Разговоры становились короче, а претензий больше. Затем наступил пофигизм, за которым прятал истинные чувства. Верни время, орал бы как резанный: почему ты перестал меня любить, папа? Сейчас ответом служит тишина. – Мы можем не ехать дальше, – Лиза прижимается ко мне всем телом. Чувствую ее тепло, когда сам продрог. В первый раз в жизни по-настоящему замерз. – Отличная идея, – замедляю шаг, – я хочу домой. Лиззи снова всматривается в мои глаза. Зрачки бегают слева направо и обратно. Она прищуривается. Выглядит забавно милой. – Ты уверен? – Еще как. Волк один. А ты знаешь, как он не выносит одиночество. Мой пес становится Жоржем. Полуулыбка застревает на губах. Лиза пытается тоже выдавить из себя эту самую улыбку, но если мои лицевые мышцы застыли от холода, то для Лизы неправильно после похорон улыбаться. Процессия, в чёрном рассаживается по машинам и микроавтобусам. Хотя людей было немного, организация похорон оказалась весьма хлопотным делом. Смотрю, как уезжает машина за машиной, затем бросаю длинный взгляд на ворота кладбища. Там мама. И папа. Что ж, по крайней мере, им не холодно, как мне. Они больше ничего не чувствуют. Например, не скучают, не переживают, не любят, не гневятся… – Если хочешь, мы можем задержаться. И если вдруг у тебя возникло желание побыть одному… – Едем. Открываю машину и завожу мотор. Мне нужно поскорее скрыться с этого места. В горле снова предательское шипение. – Филипп, – говорит строго. Ей нужно было не на швею учиться, а на учительницу. Правильная, воспитанная. – Ты можешь поделиться со мной своими переживаниями. Я… Усмехаюсь. Но да, тема далеко не смешная. Боковым зрением замечаю напряженную позу своей Лиззи: брови нахмурены, колени сведены, сама она развернулась ко мне полубоком. Вроде и чувствует себя свободнее рядом со мной, но зажатость иногда присутствует. Как бы выбить это из нее? Я не хочу, чтобы она меня боялась, опасалась или вообще стеснялась. – Ты правда думаешь, что я сейчас разревусь у тебя на плече, а ты будешь меня утешать? Парни не занимаются подобной херней. – Это нормально, – снова в ее тоне звучит укоризна, – если тебе плохо, то не стоит… – Мне нормально, Лиза! Ну вот, она обиделась. Дерьмово. До моей съемной квартиры едем целый час. Молчим. – Прости, – прочистив горло, говорю. Интересно, сколько раз за свою жизнь я просил прощения? У Лизы дважды. Сейчас руки тянутся, чтобы зажать ее в своих ручищах и снова сказать «прости». Для такого плохого парня, как я, не будет ли это перебором? – Я за тебя переживаю, – шепчет мне в шею, обжигая дыханием. Лиза пахнет персиком и летом. Ее волосы щекочут нос, и я зарываюсь в ее макушку, чтобы втянуть еще больше аромата. Боюсь, что он исчезнет. – Не представляю, что ты сейчас чувствуешь. Поэтому мне больно и страшно. – Значит, переживаешь за меня? – повторяю ее слова. – Угу. – … Почему? Мы все еще в моей машине. Здесь тепло, но ноги пока покрыты льдом. Зимнюю обувь я тоже не признаю. Ненавижу откровенные разговоры, потому что этим парни тоже ни хера не занимаются. Правда, сейчас прижат к спинке кресла, и как под гипнозом мониторю дождевые капли на стекле, которые на глазах замерзают и превращаются в ледышки. Ответа жду. Сердце, сука, тарабанит. – Потому что. Зашибись ответ. Вздыхаю вроде недовольно, но не могу не улыбаться. Я же знаю правильный ответ. Мой глупый мышонок. Лиза выходит из машины первой. Выбегает, если быть точным. Ее щеки раскраснелись, а с губ она постоянно хочет убрать улыбку. – Забыл спросить… как мама? Спрашиваю скорее ради приличия. Потому что мне по большому счету похуй на Алену. Но она мама моей… Девушки? Уф… Всю грудь кипятком ошпарили изнутри, обварив каждую кость и клетки. Лиззи моя девушка. К этому надо привыкнуть, проговорить несколько раз про себя, и только потом вслух. Надеюсь, мой язык справится. – Мама? Страдает. Плачет. Ей сложно прийти в себя. – Мне жаль. Мне ни черта не жаль. – Если я прав, то ей полагаются хорошие чаевые после смерти отца, – добавляю, поздно поняв, что звучит это грубо. Алена – мать моей девушки, Пиппин! – А тебе? – Лиззи игнорирует мой тон и мою грубость. Возможно, свыклась. Правильная Лиза обязательно бы сделала мне замечание. Перевожу любопытный взгляд на мою девушку и слегка прищуриваюсь. – Мне… Отец не успел провести тест ДНК, хотя собирался. Подразумеваю, меня в его завещании может и не быть. Да и к черту. Мне ничего не нужно. Разминаю шею до хруста и только потом достаю ключи от квартиры и открываю дверь. Уже слышатся топот и лязг Волчьих лап. – Что значит тест ДНК, ты о чем? Я не собирался все это вываливать на Лиззи. Не собирался! Это грязное белье нашей семьи, которое даже не стирают, а выкидывают. Но выходит, моя девушка права. Держать все в себе сложно. Для обычного человека, который дышит, видит, думает, чувствует – важно делиться. Наклоняюсь, чтобы потрепать Волчару за огромными ушами. В ответ – довольное поскуливание. Сейчас пойдем гулять, друг. Ботинки только наденем. – Филипп? – Папа с чего-то решил, что нужен ДНК-тест на отцовство. Это рассказал мне его адвокат. – Может, это какая-то ошибка? Или какая-то обязательная процедура перед написанием завеща… – Да брось, Лиззи. Отец сошел с ума, раз решил, что мама… В любом случае, мне похуй, – добавляю тихо. Последнее время я часто так говорю. А Лизе не нравится мат. И да, мне не похуй. Мне горько. Теперь становится понятно его поведение, его слова в больнице. Вполне логичная месть и маме, и мне, ведь отец даже не удосужился сообщить о её смерти и похоронах. Мышонок упирает руки в бока, преграждая путь к ботиночкам Волка. Для них есть отдельная полка, потому что лапы у пса большие, и его обувь занимает много места. – Ты хочешь сказать, что тебе все равно на компанию, которая по праву принадлежит тебе? – Да. Мне все равно. И она не моя. Она – отца. – Неправда! – возмущенно говорит. Главное – не улыбаться, обидится еще. Надеваю ботиночки Волку, затем щелкаю поводком. Стреляю взглядом по разъяренной Лиззи. Выглядит… Сексуально. – Ты его сын. Это твоя компания, на которую ты имеешь полное право, – вздергивает подбородок. Сглатывает. Ее тонкая шейка дергается, и хочется всосать чувствительную кожу, а потом прикусить. – Мы в любом случае будет придерживаться того, что в завещании, Лиза. Его нам зачитают скоро. – Вот и отлично. Ты придешь, послушаешь и будешь сидеть в генеральском кресле. Это… Это ясно? Опускаю тот факт, что до сих пор пульс сбивается, стоит подумать об отце и его решении о дурацком тесте. Папа решил, что я не его сын… Даже стального человека это убьет, а я хоть и сильный, но из плоти и крови. Меня можно сильно ранить. Лиза разувается и снимает пуховик. По ее движениям понимаю, что мышонок злится. Суетится и ворчит. Мой холостяцкий угол стал живым. – Обедать будешь? – спрашивает все еще обиженно. – Буду. Закажи пиццу. На холодильнике телефон. – Вот еще, пиццу! Сейчас что-нибудь приготовлю. Выхожу с Волком и уже знаю, что когда мы вернемся, то больше не будем одни.