Глава 55. Фил

– Привет, мам, – стряхиваю с памятника слой снега и протираю черно-белую фотографию. Там тоже налип снег. Я был у могилы матери один раз – в день похорон отца. Это почти две недели назад. И стыдно признаться. Сколько времени уже прошло с того дня, как мне сказали о ее смерти? Ни разу не приехал. Боль внутри растекалась, и было страшно. Одно дело, когда тебе сообщают и ты со временем привыкаешь, что близкого человека нет рядом и больше никогда не будет. Да не просто человека, а мамы. Другое дело – видеть своими глазами ее могилу. Отрезвляет, делает боль непроходимой. Сейчас смотрю на ее фотографию и не помню, когда она была сделана. Мама на ней очень молодая, почти девчонка. Едва ли старше меня. Может, вообще как Лиззи. Воспоминания о своей Лизе чуть притупляют разрастающиеся болезненные ощущения в левом подреберье. Я был готов растирать это место, пока не станет лучше. – Она бы тебе понравилась, – обращаюсь к маме и думаю о Лиззи, – вы чем-то похожи. Жаль, не сразу разглядел. Прикусываю настырно губу, пока разглядываю фотографию. – Может, ты мне ее послала, м? Вынужденно поворачиваю голову, где находится еще свежая могила отца. Становится грустно, что хочется завыть. Подхожу к могиле и тоже очищаю все от снега. Папина фотография сделана недавно. Вижу заметную седину на висках, а взгляд продолжает пронзать насквозь. Если бы наши отношения не испортились в последние годы, я бы, например, помогал ему, ухаживал, смог бы предотвратить второй инфаркт, который свел его в могилу? Не знаю. И главное, никто не узнает. В его смерти есть и моя вина. Согласно завещания я наследую его фирму и всю недвижимость. Нет, отец не одумался, просто слишком долго размышлял обо мне, моем месте и о нашем с ним родстве. Вдруг. Папа не планировал так рано умирать. Завещанию уже несколько лет. Алена, должно быть, сильно бесится. Столько всего было предпринято, а по итогу… Хотя идет слух, что жена моего отца планирует оспорить завещание. Но это уже не моя проблема. Присаживаюсь на корточки между могилами своих родителей. Брючная ткань натягивается, становится неудобно. Да, теперь у меня официальный стиль и все такое. Так, как и хотела Лиззи. Учеба, сессия в самом разгаре, затем еду на работу. Я не вступил пока полностью в свои обязанности, но никто и слова мне не предъявил. Конечно, перед ними Филипп Шахов. – Добрый день, – поворачиваю голову и напарываюсь на острый, незнакомый взгляд. Изучаем друг друга, но я не спешу вставать и подавать руку для знакомства. Кто это, черт возьми, такой? – Никогда вас здесь не видел… – подмечаю, что у незнакомца светлые глаза и довольно морщинистое лицо. Опасности я не чувствую. А после стольких боев я, как ищейка, чую подобное за сотни километров. Человек передо мной пусть и незнакомый, но безобидный. По крайней мере, в эту минуту и в разговоре со мной. – Я вас тоже. Никогда, – Говорю твердо и ставлю акцент на последнем слове. Незнакомец похмыкивает и проходит за оградку, чтобы протянуть мне руку. – Алексей, – представляется. Его взгляд блуждает по моему лицу. Так и чувствую, что он пытается что-то в своей голове сопоставить. Глазами прикован к протянутой ладони. Сухая, тоже морщинистая. – Филипп Шахов, – уверенно пожимаю и получаю такой же уверенный ответ. Алексей кивает и первый раз улыбается. Не скажу, что этот человек мне неприятен, скорее неприятна сама ситуация. Я ненавижу, когда кто-то рядом со мной знает чуть больше меня и одним только «хмыком» или нечаянным взглядом непременно намекнет об этом. – Вы очень на нее похожи. Полагаю, сын? Внутренности сплющиваются, и меньше всего на свете я хочу это показать. Даже не дышу. Боюсь, сорвусь и выдам волнение. – Сын. – Да, не видел вас здесь ни разу, хотя прихожу каждую неделю. В субботу, в десять утра. Незнакомец пристыдил. Признаю. Но ему об этом знать не следует. Я все еще не имею ни малейшего понятия, кто передо мной. Алексей, отчество свое он мне сказал, не стесняется моего присутствия и проходит к могиле матери. Повторяет ровно те же движения, что и я: очищает памятник от снега, смотрит на фотографию. А потом из внутреннего кармана достает один цветок – мимозу. Где только взял в такое время года? В полном непонимании и, раскрыв глаза смотрю на то, как он очищает еще и пространство перед памятником ладонью в кожаной перчатке и кладет веточку у подножия. Ярко-желтые бусинки смотрятся дико на тонком слое снега, смешанного с землей. В день похорон отца одна замерзшая мимоза лежала на могиле матери. Цветы почернели, листья стали темно-зелеными. Я не придал этому значения. – Мы с Юлианной дружили долгие годы. Познакомились, когда она была еще студенткой, а я… – Алексей мажет по мне быстрым взглядом. На миг мне кажется, его глаза стали еще светлей. Опираюсь на оградку, не упуская незнакомца из вида. – Она была очень умной, начитанной. Красавицей. Но довольно скромной. Когда стоял с ней рядом, непередаваемое чувство в груди зрело. Ты будто бы становился лучше. В животе тяжелый сгусток разворачивается, из-за которого снова тянет присесть. Алексей говорит с такой теплотой в голосе, что если я обернусь, мама будет стоять рядом и улыбаться ему. Даже дергаюсь, поздно сообразив, что это всего лишь слова. Воспоминания. – Вы ее любили? – задаю вопрос хрипловатым голосом. – Конечно. Юлю нельзя было не любить. И ваш отец ее очень любил. Примите мои соболезнования. Одновременно смотрим на могилу папы. Сдержанно киваю. Холод пробирается под пальто, а пальцы на руках теряют чувствительность. Застываю на том, что Алексей с нежностью гладит мамину фотографию. Она там не улыбается, это за нее делают глаза. Прервать? Что-то сказать? Не успеваю. – Последний раз мы виделись за год до того, когда Юлианна заболела. Еще злюсь, что она мне так и не сообщила. Я ведь мог помочь. – Отец сделал все возможное. Я так думаю. Он любил маму. Любил? Какое-то время мы стоим молча и смотрим на фотографию моей мамы. Сколько всего я не знал о ее жизни?! Понимаю, я сын, а есть тайны, о которых не будешь никому рассказывать. Но все же… Так мало времени мы провели вместе, что сколько слез не лей, сколько не кричи дурниной, а ничего уже не исправишь, не спросишь, не обнимешь, не поддержишь и не защитишь. Да и я просто скучаю. – Вы приходите чаще. Мне кажется, она все видит. Алексей кладет ладонь на памятник, бросает последний взгляд на черно-белую фотографию и выходит за ограждение. Идет и не оборачивается. – Подождите! Мой неживой голос звучит слишком громко. Сам такого не ожидал. Алексей останавливается не сразу. Делает несколько шагов и медленно поворачивается ко мне лицом. Я отчего-то запыхался, пробежав три метра. – Вы и мама?… Слово «любовник» жжет язык, но я терплю и так и оставляю его при себе. Мысли, что у мамы и правда была связь на стороне, выворачивает мозги наружу, а сердце наизнанку. Это невозможно! – Ваша мама была красивой женщиной. Красивой, бесподобной и несвободной. А я слишком уважал ее выбор, каким бы он не был. Стою как вкопанный, раскладывая услышанное на составляющие. Вроде и прямо сказал, но все равно словно загадками. – Позвольте дать совет? Если вы уже встретили свою любимую женщину, никогда, ни при каких условиях, ни за что на свете не упускайте ее. И дарите ей цветы. Обязательно любимые. Вспоминаю веточку мимозы. Этот человек приходит каждую субботу и оставляет на могиле желтый цветок. Откуда он достает его, одному Богу известно. Но он приносит и бережно кладет! С любовью. А я и не знал, что маме нравилась мимоза. В машину возвращаюсь не сразу. Даю услышанному осесть в своей голове. С принесенной мимозы стряхиваю опавший с памятника снег и укладываю обратно. Смотреть на фотографию мамы стало тяжело. Если бы я знал, я бы приносил ей эти дурацкие цветы каждый день. И никогда бы не уезжал из страны даже под страхом смерти. Пока прогреваю машину, пишу Лизе. Она ждет меня. Через несколько часов буду у нее, и у нас будет меньше суток, чтобы побыть вдвоем. Потом снова дорога. Учеба, работа, прогулка с Волком в одиночестве. Нескончаемые переписки и звонки. Ожидания встреч, длинные ночи. Я стал замерзать без Лизы и, наверное, следует признаться. Жизнь показывает, что не надо больше тайн. «Какие твои любимые цветы?». Три мигающие точки как точилка для нервов. Весь издергался. А Лиза пишет лишь: «А что?». «У тебя есть вообще любимые цветы?». Дело не в том, что я могу купить сейчас хоть весь цветочный магазин. Я хочу подарить именно ее любимые. Не знаю, пусть это будет даже что-то экзотическое, редкое. Это мало вяжется с Лизой, но вдруг. Она бывает непредсказуемой. «Есть. Но, боюсь, сейчас они недоступны». «Для меня нет ничего недоступного». Снова дурацкие три точки. «Допустим, мимозы. Сможешь?». Сквозь меня пропустили тысячи вольт, заставляя сердце вышибить столько энергии, что задыхаться начинаю. «Смогу».