Глава 9. Гнев

Атэ распахнул глаза. Он тяжело дышал. Свеча догорела, и комната погрузилась во мрак. Стоило пошевелиться, как толстая папка документов сползла с его живота набок. Он с ненавистью сбросил её с кровати и потянулся к худенькому телу, скорчившемуся на другом краю постели. Резко тряхнул Рэну за плечо. Ответом на его движение стал свистящий выдох. Пальцы магессы сжали его ладонь, но поза не изменилась. – Ты видел? – спросила Рэна. Не отвечая, Атэ рванул тёмную на себя и, перехватив второй рукой, прижал к груди. Осыпал мимолётными поцелуями макушку, торчащую из бинтов, и накрыл своими губами слегка приоткрытый рот. Рэна не ответила на поцелуй, только крепче прижалась к груди ведьмака. Дрожащее тело понемногу успокаивалось. – Я не могла по-другому, – прошептала она, до боли сжимая плечо ведьмака. – Знаю, – ещё одна цепочка мимолётных поцелуев вдоль линии подбородка. – Я боялась. Так боялась, что вся злость испарилась в один миг. Я так не хотела, чтобы они изуродовали меня… – Рэна замолчала, и Атэ показалось, что ногти чародейки проникают ему под кожу. – Бесполезно, – горькая усмешка. – Дура. Она замолчала, уткнувшись лбом в шею ведьмака. Атэ слегка ослабил хватку, видя, что Рэна не собирается сопротивляться, и принялся медленно оглаживать её спину – от плеч до поясницы. – Говори со мной, – попросила Рэна, – не хочу, чтобы соль попала в глаза. Атэ тихо усмехнулся. – Если хочешь, поделюсь с тобой своими кошмарами. Будем на равных. – Ведьмаки видят кошмары? – растерянно спросила Рэна. – Именно ведьмаки, – Атэ помолчал. – Хотя не думаю, что тебе понравятся ведьмачьи рассказы. Они не нравятся даже самим ведьмакам. – Расскажи, – попросила Рэна, – почему они это делают? Атэ вздохнул. – Не думаю, что ты хочешь это знать. – Почему? – Ты не боишься, что поймёшь врага? – Нет, – ответила Рэна. – Я хочу понять врага. Меня мучает всё, что недоступно пониманию. Атэ запечатлел на виске тёмной еще один поцелуй. – Ну, хорошо, – он задумался, выбирая, с чего начать. – Я не буду рассказывать, как было на войне. Это не то, что хочется вспоминать в самые тёмные часы ночи. Наверное, начну вот с чего. Ты знаешь, что сестру и невесту Калена убили демоны? Рэна вскинулась. – Демоны? Ты об Изначальных? – Как ни назови. Рэна вздохнула. – Изначальные очень разнятся. Многие из них злы. – Верно. Но пока они злы в своих недоступных людям измерениях – нам на них плевать. Другое дело, когда кто-то призывает их, чтобы они начали убивать. Рэна слегка ослабила хватку. – Но мы не призывали демонов, – сказала она грустно. И затем добавила. – Почти. – Конечно. Теперь дальше. Ты пробовала иту? Рэна кивнула. – Мне было любопытно, – сказала она, будто оправдываясь. – Понравилось? – спросил Атэ. – Дрянь, – бросила Рэна с отвращением. – Так мало силы… за такую цену… – Я попробовал пыльцу во время плавания на юг. Я тогда служил по призыву. Двадцать лет в армии для любого неблагородного или младшего сына. Как с куста. Это был мой первый год. Начался шторм. А мы как раз везли чистую пыльцу из Анджарии – у нас-то она мало где растет. Было страшно до одури, и я… вдохнул многовато. Меня будто подбросило. Я почувствовал мир вокруг – как не чувствовал никогда. Мне показалось, что я пальцами касаюсь туч и развожу их в стороны. Я мог остановить ветер грудью. Волны стали частью меня и плескались по моей воле. – Это чувство я знаю, – сказала Рэна печально, – для него не нужна пыльца. – Точно. Для него не нужна пыльца вам. Для меня же это ощущение не повторялось уже никогда. Каждая новая доза давала меньше. А я всё хотел вернуть этот миг власти над миром, который пережил всего раз. Я не жалею, что попробовал пыльцу. Буря стихла, и наш корабль вернулся домой. Меня отправили на губу на неделю. Я сидел в темноте, – Атэ усмехнулся. – Знаю, как это смешно для тебя – неделя в одиночке. Но я сидел, смотрел на лучик света, пробивавшийся в маленькое окошечко под потолком. И думал о чародеях. О настоящих магах, которые вызывают дождь и гасят пламя мановением руки. – И поэтому ты стал карателем? Ты ненавидел нас за то, чего не мог сам? – Нет, – Атэ покачал головой, – я всё же не так глуп. Я стал карателем, потому что не хотел служить во флоте двадцать лет. Собственно, карателей ещё не было. Красный Феникс, – Рэна чуть вздрогнула, услышав название отряда, но Атэ этого не заметил, – создавался для спецпоручений Магистрата. Разумеется, попасть туда было непросто. Фениксы хорошо ели, много спали и мало покидали Атоллу. Феникс на груди был пропуском на любой бал. Женщины вздыхали и кокетливо прикрывались веером при виде нас. Расплата была проста: нас тренировали на убой. В случае войны мы пошли бы в пекло первыми, накачанными итой под завязку. И даже если бы мы сражались хорошо, мы бы все равно умерли от иты. Да, эта мысль нравилась женщинам. Но войны не было. И мы, избалованные юнцы, ходили как павлины, распустив хвосты, и творили такое, отчего у опытной проститутки покраснели бы уши. Да, мы пробовали всё. Движения руки Атэ на спине Рэны стали мягче, теперь его пальцы выписывали расслабленные круги и восьмёрки. – Ты хотел бы вернуться в те дни? – спросила Рэна, почувствовав перемену. Атэ вздрогнул, вырываясь из воспоминаний. – Нет, – ответил он резко, – в одну реку не войти дважды. Но я отвлекся. Ты не об этом хотела поговорить. – Рассказывай, – поддержала его Рэна, – мне интересно. Атэ вздохнул. – Ну что ж… Всему приходит конец. Настал день, когда нас подняли по команде раньше обычного. Из окон, из дверей, из соседних казарм звучал забытый за века призыв: «Во имя Света». Изначальные, да никто из нас и не помнил, что мы служим «Свету». И, конечно, не всех обрадовала такая новость, – он пожевал губами. – Поначалу были те, кто мечтал сбежать. Самые трусливые кричали, что не хотят воевать, что не будут убивать невинных. Дезертиров четвертовали. И скоро протесты стихли. – А ты? – спросила Рэна. – Ну, вот тут мы и подходим к тому, с чего начали. Для меня это был приказ. «Плевать, – сказал я себе, – на то и гвардия». И эта фраза стала моим девизом на долгие месяцы. Моё сердце стучало громче от одной мысли о том, что я иду в бой во славу Императора, именем Света выжигаю скверну с лица земли. Я был… частью целого. И мой мир был прост. Получил приказ – выполнил приказ. В этом была особая гордость. Ведь нам могли приказать сбить солнце с неба и в корзине принести императору – и мы бы сделали это, даже если бы сгорели. Это, – он замешкался, – было почти как первая доза иты. Рука Атэ замерла на пояснице чародейки, и почти синхронно сжались пальцы Рэны на его плече. – Знаешь… Я скучаю по тем дням, – сказал он тихо, – как бы это ни звучало, – он облизнул губы, прежде чем продолжить. – Во мне был свет. Чистый свет. От пяток до головы. Я чувствовал его. Я творил что хотел, и что бы я ни сделал – это было правильно. Кален… – Атэ снова замешкался. – Он был другим. Я понял это уже тогда. Но ведь мы не могли быть все на одно лицо, верно? Он тяжело перенёс смерть сестры. Какая-то горечь поселилась в нём. Чёрная злоба, то и дело рвавшаяся наружу. Когда он голыми руками вырывал сердце отступника – я видел такое не раз – его глаза сверкали не просто красным. В них горело безумие. И за это я любил его как брата. Я хотел ему помочь. Тёмные не убили никого из моих родных, но я мстил за его семью, как за свою. Атэ перевёл дух и продолжил. – Я обещал не говорить о войне – и не буду. О ней можно рассказывать слишком много и долго. Она кончилась. И на этом поставим точку. Начался мир – «новый мир», как говорят у нас, ведьмаков. За пять лет войны Фениксы постарели на все двадцать. И продолжали стареть. Ита почти не действовала. А жажда не проходила. Нас перестали звать на балы. Мы больше не были желанными кавалерами. Аристократы смотрели на нас с брезгливым отвращением – кто знает, почему? Может, их пугали наши красные глаза, а может – те самые «ведьмачьи байки». Ты бы слышала Калена, – Атэ усмехнулся и тут же стал серьёзным. – Наверно, из-за них я и перестал к нему приходить. Даже сами мы с трудом могли терпеть друг друга. А потом… По праву войны каратель, да и любой солдат, мог заявить права на трофеи. И мы заявляли. Ведь мы были повелителями вселенной. Но как бы мы ни хотели обратного, как бы мы ни выжигали сестёр и дочерей наших врагов, у них всегда оставались племянники и кузены. Не прошло и года после победы, как начались суды – родственники требовали вернуть им замки, драгоценности… Даже тела убитых. Конечно, об этом не просили правнуки деревенских ведьм, сожженных на костре. Только благородные, чьё слово в суде имело немалый вес, – Атэ помедлил, размышляя. – Было всякое. Кое-кто из наших сходил с ума. Пытался убить новых «врагов». Обвинял их в скверне. Но от этого нас ненавидели только сильнее. Чаще ведьмаки просто не доживали до суда. Имущество отбирали уже у их детей и вдов, делая тех невольными соучастниками преступлений. Империя вычищала гнойную рану. Атэ вздохнул. – Нам с Каленом повезло. Если это можно считать удачей. Кален уже после войны унаследовал замок – никто из его родни не дожил до победы. Отсудить его не могли – он не был трофеем. Конечно, при дворе такого лорда никто видеть не хотел. А может, и сам он не стремился участвовать в многолюдных празднествах. А я… У меня была Лана. Лана ждала меня все годы войны. А после никогда не говорила со мной о ней. Никогда не спрашивала об ите и делала вид, что мои глаза ничем не отличаются от глаз других кавалеров, что просили её руки. Она будто запечатала эти годы в моей памяти, – Атэ с силой стиснул кожу на спине Рэны, не замечая, как магесса замерла под его рукой, не чувствуя, что причиняет боль. – Но эти годы были. Их не вытравить из памяти и не выжечь теплом её любви. От неё ушёл мальчишка-гвардеец, а вернулся старик, знающий запах иты и вкус власти. Она баюкала мои трясущиеся руки перед сном. Вытирала пот со лба, когда меня бил жар, и все во мне тянулось к тумбочке в поисках пыльцы. Атэ еще крепче прижал к себе худое тело и откинул голову на подушку, глядя в потолок. – Это всё не важно, – сказал он, – я справился. Как ты говоришь – отделил разум от чувств. Но это было чудо. И Лана. Кален был один. Как и многие другие, убивавшие и умиравшие «Во имя Света». Нас сжигала изнутри неутолимая жажда – вернуться назад. Увидеть мир чёрно-белым. Почувствовать, как бьётся под пальцами чужая жизнь – и замирает, покорная твоей воле. Быть правым – и быть любимым. Атэ снова приподнялся с подушек и покачал головой. – Это не оправдание тому, что сделали с тобой. Этому вообще не может быть оправдания. Тебе, должно быть, больно смешно слышать мои слова, потому что никакая извращённая жажда власти не стоит тех мучений, которые пережила ты и десятки твоих братьев и сестёр. Когда шла война, все было кристально ясно. Вы убивали нас. Мы убивали вас. Но после… – «Новый мир» оказался не лучше войны, – закончила за него Рэна. Руки Атэ дрогнули, когда он услышал это ведьмачье выражение из уст отступницы. – Да. «Новый мир», – Рэна повторила слово, пробуя его на вкус. – Спасибо. Я поняла. Наступила тишина. Ведьмак слышал, как глухо бьётся его собственное сердце. – Это всё? – спросил он, не выдержав. Атэ ожидал услышать в ответ истерику, крики ярости – что угодно. Только не это спокойное: «Я поняла». Рэна притянула со своей спины руку ведьмака и начала перебирать его пальцы, покрытые оружейными мозолями. – Я поняла главное, – повторила она. – Я поняла почему. И я поняла, что ты ни с кем не говорил об этом. Даже с Каленом. Даже с твоей… Даже с… Ланой. Кто она, кстати? Жена? – Да, – выдавил Атэ, неожиданно понимая, что сказал больше, чем хотел. Рэна кивнула, подтверждая себе свои же догадки, и продолжила: – Я поняла, что для тебя – война. И ты всегда можешь рассказать мне о ней. Если у нас будет такая возможность – просто поговорить… Рэна отпустила руку Атэ и замерла, не сказав больше ни слова. Ведьмак вновь осторожно обнял магессу и закрыл глаза. Прошло всего несколько минут, и оба уснули.