14. Праздник хорош, если успеваешь вовремя остановиться

Некоторые щенки обладают завидным постоянством.

Если им нравится игрушка, они сгрызают её до конца.

Азы собаководства

Настя Метёлкина

Я думала, меня трудно удивить. Оказалось — как два пальца об асфальт. Во-первых, мамочкин Павлик оказался ну очень хорош. Красавец. Если приглядеться, вроде ничего особенного: высокий лоб, нос с горбинкой великоват, подбородок тяжеловат. Но пронзительной сини глаза и губы, сошедшие с картин эпохи возрождения, небрежно зачесанные наверх нимбом тёмные волосы делали Пабло Браво нереальным красавцем. Залипательным. Глаз не отвести. А если отвести, то хотелось вернуться назад и проверить: так ли это хорошо, как в самом начале показалось.

У него на висках — благородная седина. Высокий и худощавый, с невероятно красивыми руками: длинные кисти, пальцы, красивой овальной формы ногти. И часы на запястье смотрятся как реклама.

— Насть, будешь так пялиться, устрою сцену ревности, — пихает меня под бок Орловский. — Маня, кстати, тоже может.

Я старательно отвожу глаза на объект номер два. Она действительно его мать? Может, Пабло подкидыш или усыновлённый?

— Мой муж Павел, моя свекровь Долорес, — представляет мне вновь прибывших госпожа Орловская-Браво. — Мама, как я рада вас видеть! — вскакивает с высокого стула она и кидается к свекрови с распростёртыми объятьями.

Сцена картинных объятий. Звучит страстная испанская речь.

— Они друг друга терпеть не могут, — бесстрастно комментирует сзади «голос за кадром» разыгравшееся представление.

— Володя, переводи! — командует Маня-Алина, и я понимаю, откуда у Орловского растут ноги его властных замашек.

— Мама не доверяет переводу мужа — он может сглаживать углы не всегда корректных выражений доньи Долорес.

— А ты, значит, честный? — интересуюсь, продолжая наблюдать за театральной постановкой в исполнении семьи Орловских-Браво.

— Почти. Кто я такой, чтобы вбивать клин в пропасть? Сеньора Браво говорит, что ты прекрасно выглядишь, несмотря на свой возраст, — это он матери. Маня улыбается, но я вижу, как опасно сверкают её глаза.

— Скажи ей, что и она не изменилась — всё такая же великолепно пышная.

Пышная — это скромно сказано. Сеньора Долорес тоже привлекала к себе внимание. Во-первых, она была не пышная, а необъятная. Во-вторых, подвижная как ртуть, несмотря на достаточно объёмные формы. Две увесистые дыни и похожий на земной шар арбуз — грудь и живот то есть.

Всё это «богатство» шевелилось, колыхалось, двигалось, дышало, привораживая намертво. Казалось, что она танцует, выделывает какие-то немыслимые па ногами. Очень хотелось уловить ритм и — неожиданно — подстроиться, двигаться с нею в такт.

В-третьих, у доньи Браво росли усы — торчали во все стороны над верхней губой грубые чёрные волоски. Невероятно, но это не отталкивало, а заставляло пялиться на неё ещё пристальнее. У неё, как и у сына, крупный, с горбинкой нос. И если у сына такой шнобель смотрелся благородно, у сеньоры он воистину выглядел как чужеродный орган, оторванный с чьего-то лица и криво прилепленный между пухлыми щеками.

Ну, и в-четвёртых, у неё очень красивые глаза — ореховые, живые, говорящие. Тяжёлые, явно крашеные в жгуче-чёрный цвет волосы заплетены в толстую косу и уложены огромным бубликом на затылке.

А ещё у сеньоры Браво массивные золотые серьги кольцами, что делает её похожей на цыганку. Мягко говоря, впечатлений мне хватит надолго.

— Насть…

— А?.. — мне трудно сфокусироваться: две речи сплетаются воедино, и уже не совсем понять, кто и что говорит, потому что Изабель тоже лопочет на испанском довольно бодро. Подозреваю — почти идеально.

— Рот прикрой и улыбайся. Мы сейчас о тебе говорим.

Убила бы его за манеру без конца мной помыкать! Ну, ничего, я терпеливая. Будет ещё шанс отыграться.

— Рад познакомиться с вами, Анастасия, — дон Пабло по-русски говорит без акцента. Он берёт своими божественно прекрасными руками мою ладонь и прикасается губами. О, боги! Впервые в жизни мне целуют руку, да ещё с таким почтением! Вот это мужчина — и я понимаю! Не то, что некоторые. — Наконец-то Владимир повзрослел.

За спиной недовольно каменеет «тело», но не возражает и не огрызается. Донья Долорес тоже не отстаёт — заключает меня в свои щедрые объятия. Она мягкая, как перина. Это неожиданно приятно. Никогда бы не подумала. От неё приятно пахнет не духами, а специями, кофе, какой-то чертовщиной. Почему-то хочется прижаться к её дыням и подставить голову под пухлую ладонь. Да можно и не подставлять — она сама гладит меня любовно по волосам, что-то приговаривая.

— Бабуля говорит, что ты очень красивая сеньорита, — переводит Белка, — а ещё жалеет, что такая ягодка твердокаменному бесчувственному лбу досталась. Прости, Вова.

— Белка, ты бы причесалась и платье переодела. Скоро гости, а ты выглядишь, как Золушка после кучи дел и переборки гречки, — голос у Орловского недовольный. — А мы тут сами как-нибудь разберёмся, у кого какой лоб.

Хочется хихикнуть, но я мужественно сдерживаюсь. Судя по всему, нелюбовь синьоры Браво на всех носителей фамилии Орловских распространилась.

— Простите маму великодушно, — извиняется дон Пабло, — она очень эмоциональная, часто говорит всё, что в голову приходит.

Он ласково берёт родительницу под локоток и уверенно уводит в сторону. Ловко у него получается отвлечь. При этом он мягко улыбается своими художественно полными губами. Лучики морщин пролегают возле глаз, придавая ему ещё большего шарма.

— И чем у нас занимается сеньор Пабло?

— Павлик у нас светило медицины. Выдающийся кардиохирург. Золотые руки. Что не мешает ему быть подкаблучником и приспособленцем.

Я наконец-то освобождаюсь от цепких миллионерских рук и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в зелёные глаза, зацепиться взглядом на рельефную ямочку. Кажется, кто-то у нас злится.

— А по-моему, он просто любит твою мать и умеет сглаживать углы. Очень ценное качество.

— Возможно, — сжимает губы Владимир, наблюдая, как отчим играет с Цири. Вот уж кому щенок по нраву. Он искренне радуется вместе с Белкой.

— Спасибо, Володя! — живо поворачивается он к нам.

— За что? — холодно интересуется этот твердолобый тип и снова кладёт лапу на мою талию. Он будто боится, что меня украдут.

— За то, что не купил маленькое дрожащее создание на тонких ножках, — серьёзно произносит Павлик и щекочет пузико довольной жизнью Цирьки. Кажется, всё сложилось куда удачливее, чем я себе представляла.

— Всегда пожалуйста, — вежливо склоняет голову Вовка. — Обращайтесь. В выборе щенков мне нет равных.

Бель сменила платье. Ей расчесали кудри. Начали подтягиваться гости. Взрослые и дети — странное сочетание роскошных людей и детского ора.

В столовой можно конём ходить. Пространство на две зоны поделено. Детские столы отдельно, для взрослых — своя «свадьба».

— Удерём? — внезапно предлагает Орловский.

— А как же праздник? Ты же вроде здесь хозяин? — теряюсь я.

— Здесь сегодня хозяйничает Маня. Это её праздник и её гости. Я лишь — удобное помещение и… в общем, не важно.

Но я догадываюсь, что он хотел сказать.

Он отдал им на растерзание квартиру. Он оплатил «банкет». Он купил подарок для сестры. Самый важный и самый главный. А они просто пользуются его добротой. Неосознанно захотелось его пожалеть, что ли. Почему-то чем дальше, тем больше Володя мрачнел.

Жалеть не выход. И он мне жалости не простит. Зато у меня есть сто и один способ, как его взбодрить.

— Удерём, если ты сменишь свой костюм на нормальную одежду.

Вован сразу же напрягается.

— Что в твоём понимании «нормальная»? Ту идиотскую футболку я больше в жизни не надену. И носки, прости, я выкинул.

— Джинсы, надеюсь, остались? — тяжело вздохнула я. Пиджак он в клубе посеял. Ну, и на фиг он нужен. Лето на улице. — Какая-нибудь тенниска? Футболка? Ты же спортом занимаешься?

Судя по его выражению лица, о тенниске я зря заикнулась.

— Ладно, — через долгую минуту отмирает Вова, — ты сама напросилась. Идём!

Он тянет меня за руку. Шагает стремительно. Я не успеваю за его напором. Он что, при мне собрался переодеваться?

— Посиди здесь. Тут тихо и спокойно.

Он заводит меня в свою комнату, по всей видимости, но ныряет в соседнюю. Там у него гардероб, я так понимаю. Рассматриваю чисто мужскую спальню. О, да-а-а. Не кровать, а сексодром. С размахом! Чисто, пустовато. Если закричать, наверное, эхо отзовётся.

— Боишься, что уведут? — спрашиваю в воздух.

— Боюсь, — отзывается он из-за смежной двери. Приколист, однако. Головоморочитель местный. Актёр миллионерского театра.

Он появляется во вчерашних джинсах, кроссовках и белоснежной футболке. Всё очень просто. Фантазии ноль. Ни тебе наколок на теле, ни тебе всяких прибамбасов и надписей. Только часы на руке, говорящие о его охренительно высоком статусе. Они как кричащая неоновая вывеска, но я благоразумно молчу.

— К побегу готова? — интересуется он, пронизывая меня зелёными льдинами. Теперь я знаю, как выглядят айсберги с вмёрзшим в них виноградом.

— Всегда готова! — поднимаюсь со стула, и он тянет меня куда-то в сторону, а затем наверх. У него что, вертолёт на крыше?