51. Мгновения счастья

Как сделать девушку счастливой?

Нужно просто любить её.

Мысли вслух

Владимир Орловский

Она входит в мои объятия так правильно и так знакомо, что у меня перехватывает дух. Мне нравится с ней танцевать — так бы и кружил её вечно, глядя в тёмные счастливые глаза.

Настя мне улыбается, а я плыву, качаюсь на волнах. Вижу только её. Чувствую, осязаю, и больше никто мне не нужен. Оказывается, это так просто — найти своего человека. Ту самую девушку. Единственную.

— Я тебя никому не отдам, слышишь? — сжимаю в объятиях и кружу в танце.

— А меня никто и не заберёт, — улыбается Настя. — Я ж из тех, кто не продаётся и не разменивается.

Бесхитростные слова, от которых становится горячо. Накрыть бы поцелуем её губы, но не здесь и не сейчас. У меня ещё будет время. Много-много времени, чтобы и поцеловать, и рассказать, как она мне дорога. Без лишних свидетелей, без чужих людей.

— Потерпим ещё немного? — спрашиваю, понимая, что сорвался бы и летел на крыльях подальше отсюда.

— С тобой — хоть целую вечность.

Это почти признание. Она смелее, чем я. Чувствую себя однобоким засранцем в дорогих туфлях и белоснежных носках. Снобом, что морщится оттого, что щенок наделал мне на ногу. Как давно это было, оказывается. Целая пропасть между «было» и «стало».

Она не просто въелась в меня — проросла, распространилась, рвёт корнями моё прошлое, чтобы показать яркий свет настоящего и будущего. И я не сопротивляюсь. Зачем? Это правильные корни и желанные разрушения от нужной мне девушки.

Правильный ответ упал на дно моего сердца и твёрдо шепнул: «да». Всё остальное я пережил легко: разговоры с будущими партнёрами, шуточки, задумчивый взгляд Стасика, которому несмотря ни на что хотелось настучать по тыкве. Но я всё выдержал, глупостей не наделал, вёл себя прилично, потому что меня согревала одна-единственная мысль: скоро это всё закончится, и тогда настанет время только для нас двоих. Для меня и Насти.

— Ты почему такой загадочный? — спросила она, как только мы распрощались со всеми и сели в машину.

Женщин обманывать нельзя. И тайны хранить долго не удаётся: они умеют чувствовать намного глубже и острее. Особенно, если внимательно наблюдают. Но к каким выводам придут — неизвестно.

— У меня для тебя сюрприз, — не стал я вдаваться в подробности. Но глаза Насти зажглись любопытством, и мне с трудом удавалось держать лицо кирпичом — не реагировать на её восклицания, взгляды, подколки.

— Орловский, — сказала она в сердцах. — Иногда ты похож на дуб-дерево — можно с разбегу о тебя убиться.

— Не надо убиваться, потерпи, Насть. Ну, что это будет за сюрприз, если я сейчас всё расскажу?

— Логично, — выдаёт она и меняет гнев на милость. Затихает, уютно устроившись у меня под боком.

Я веду её за руку по коридору, а перед дверьми в свой номер прошу:

— Закрой глаза. И не подглядывай, пожалуйста.

Она послушно опускает веки. Ресницы чуть подрагивают. И я ввожу её в комнату.

— Замри и не шевелись!

Ей не нравится, когда я командую, вижу, как корчит недовольную гримаску, но, посмеиваясь, зажигаю свечи. И пока Метёлкина не очнулась и не начала возмущаться, нежно целую в губы.

— Теперь можешь смотреть, — шепчу ей на ухо.

— О-о-о… — оглядывается она. — Вот это да-а-а!

Номер заставлен цветами. Розами, крупными ромашками и ещё какими-то — названий я не знаю. Нежные тона — от белого до глубокого лилового. Мерцают свечи, в ведёрке со льдом — шампанское. Не знаю, нужно ли нам оно, но я хотел, чтобы выглядело романтично. Кажется, удалось.

— Ты передумал, да? — радуется она и тянется к моим губам. Я не сопротивляюсь. Наивная. Когда это Орловские отказываются от своих слов и намерений? Но сейчас ей об этом знать не обязательно. Я скажу ей об этом позже. А пока…

Я целую её и подталкиваю к кровати. Незаметно. Или медленно — пусть так. Я распускаю ей волосы и путаюсь в них пальцами.

— Доверься мне, — прошу очень серьёзно. — И ничего не бойся.

— А я и не боюсь, — шепчет Настя. И столько доверчивости в её глазах, что я невольно сглатываю, провожу языком по вмиг пересохшим губам.

Я не спешу. Любуюсь ею. Ловлю каждый вздох. Покрываю поцелуями лицо и шею, снимаю с неё одежду. Постепенно, очень томительно.

Она идеальная. Красивая. Смелая. И такая послушная в моих руках.

Ласкаю её руками и губами, а затем укладываю на постель. Мы горячие, а простыни холодные — контрастное сочетание, что заводит ещё больше.

Это безумство, сумасшествие, неистовая нежность, когда можно всё, не стесняясь, откинув прочь сомнения.

Она робкая и немножко неловкая. А я мастер, который точно знает, что делает и зачем.

Руки её, пальцы, запястья. Грудь, плоский живот, бёдра — везде касаются мои руки, губы и язык.

Я веду её по ступенькам вверх. Слышу учащённое дыхание и успеваю ловить пальцы, что пытаются меня раздеть. Я позволяю снять с себя рубашку, но не даю сделать всё остальное.

— Доверься и не спеши, — умоляю жарко, даря поцелуи.

И Настя наконец сдаётся. Плывёт по волнам чувственности, реагирует на каждое моё прикосновение. Раскрывается для меня, как бутон, заводится не на шутку. Выгибается навстречу, трётся об меня грудью и инстинктивно приподнимает бёдра.

Знойная песнь её тела. Дрожащая струна страсти.

И когда я касаюсь пальцами её женственной сути, она стонет, готовая щедро отдаться, но и получить своё.

— Сделай же что-нибудь, — умоляет она, закусив губу.

И я знаю, что могу сделать. Знаю, чего она просит и хочет.

Я веду её выше и выше. Больше нет под ногами ступенек. Есть только огромное небо, куда она смело шагает, расправив крылья. Самый первый в её жизни чувственный полёт. Самый первый экстаз. Сладкий стон, который я вырвал и выпил губами.

Я накрываю её телом, ловя отголоски дрожи. Я целую её глубоко, до головокружения, до остановки дыхания, когда так хорошо, что становится ненужным кислород. На короткий миг. Чтобы потом снова дышать, понимая: всё изменилось.

— Володя, — шепчет моя Настя и целует моё лицо. Жарко, короткими поцелуями благодарности. — А ты? — шевелит она бёдрами, а я прикрываю глаза и пытаюсь считать слонов, чтобы не сойти с ума.

Орловские не сдаются.

— А вместе со мной — после свадьбы, — говорю я ей твёрдо и перекатываюсь на свободное место, ложусь на спину и пытаюсь успокоиться. Душ. Мне срочно нужен душ. Руки мужчине в разных ситуациях служат верой и правдой. Самообслуживание, конечно, не девушка, но лучше так, чем умирать от неудовлетворённости.

Настька издаёт не вопль. Рёв мамонта. Кажется, меня сейчас либо убьют, либо изнасилуют. Не дамся ни на первое, ни на второе.

— Не бей меня. Я тебе ещё пригожусь, — закрываю голову руками и уворачиваюсь от Настиного напора. — И выкинь напрочь из головы всякую чепуху по поводу нашей несовместимости. Всё у нас совместимо, поверь.

— Орловский, ты невыносим временами, — падает она мне на грудь и затихает. Я чувствую её губы на своей коже. Кажется, меня украдкой целуют. Улыбка у меня — от уха до уха. Чёрт с ней, с неудовлетворённостью.

— Я знаю. Но я ведь тебе нравлюсь, правда?

— А это ты узнаешь после свадьбы, — мстит она и гордо шагает в душ. Я смотрю на голенькую Настьку и мысленно потираю руки. Кажется, я выиграл. Ей недолго осталось быть Метёлкиной.