Глава 18

Поцелуй в губы долгим не был. Лайонел повалил меня на кровать и принялся целовать шею. Я сама помогла ему снять рубаху и сама потянулась к шнуровке на штанах. Его губы были горячими, как угли, как кувшины с водой, которую по утрам приносили служанки, чтобы наполнить ванну. Его руки гладили мои бёдра и сжимали ягодицы, задирая сорочку всё выше и выше. От удовольствия я прикрыла глаза.

Сладкий стон из груди вырвался против воли. С раннего детства мне внушали, что истинная леди во время соития с мужем не должна двигаться и не должна издавать каких-либо звуков. Ноги врозь, руки по швам, глаза широко распахнуты и устремлены к Богу. Истинная леди не какая-нибудь там куртизанка, поэтому думать во время соития имеет право только о зачатии, ибо истинное предназначение женщины в рождении здоровых и крепких мальчиков. Всё остальное — похоть, а похоть, как известно, большой грех. Именно с неё начинается дорога в ад.

Но я, по-видимому, родилась грешницей, потому как страстно желала своего мужа. Я хотела отдаться ему целиком и полностью и живо отвечала на все ласки. Гладила широкую спину, подавалась вперёд и прямо в губы выдыхала: «Лайонел! Лайонел! Лайонел.» В его шёпоте явственно различалось лишь одно слово «Анхелика», и звучание собственного имени казалось мне песней.

В какой-то момент Лайонел задрал мою сорочку к груди и принялся целовать живот. Мы оба дышали тяжело и часто, но страшно мне не было. «Истинная леди никогда не снимает рубашку перед мужем. Он не должен видеть её пупка, — зазвучали в голове слова, когда-то произнесённые мамой. – В противном случае это уже распущенность, свойственная женщинам из борделя, а леди не может им уподобляться». На это замечание я лишь мысленно улыбнулась. Если моё теперешнее состояние и есть распущенность, то я готова раствориться в ней без остатка.

Единственная в комнате свеча продолжала гореть, ветер надувал шторы. Лайонел потянулся к моей шее и попытался расстегнуть пуговицы на вороте. Его пальцы дрожали и не слушались. Так и не справившись с петлями, он просто разорвал ткань и, обнажив мои плечи и ключицы, накрыл руками грудь. Я вновь издала сладкий стон, и череда поцелуев от шеи к животу продолжилась. Я лежала перед ним почти нагая, и только узкая полоска ткани под грудью ещё прикрывала меня от него. Он сжал мои плечи и заставил выгнуться. Я послушалась. В его руках я была мягкой, как глина. В его руках я таяла, как снег.

А потом всё почему-то закончилось. Лайонел как-то странно взглянул на меня и рывком одёрнул сорочку, прикрыл колени и икры, резко встал и надел поднятую с пола рубаху.

— Думаю, на этом нам стоит остановиться, — произнёс он. Я моргнула. Моргнула трижды — ничего не поменялось. Точнее, стало ещё хуже. Мой супруг повернулся ко мне спиной.

— Я сделала что-то не так?

— Напротив, Вы сделали всё как нужно.

— Но... Вы ушли, а я...

— Сегодня я слишком много выпил. И за ужином, и после. Вино ударило мне в голову. И Ваша красота... Она пьянит крепче любого алкоголя.

Прихватив разорванную на груди ткань, я села и поправила взлохмаченные волосы. Когда Лайонел был рядом, истина всегда доходила до меня через время, однако сейчас небеса надо мною сжалились.

Дотронувшись до плеча, я вспомнила про ужасный рубец, оставленный стрелой. Вспомнила и содрогнулась от ужаса.

— Это из-за шрама, да? Он такой уродливый, что…

— Из-за шрама. Но не в том смысле, в котором думаете Вы. Просто он отрезвил меня. Я вспомнил, что Вам из-за меня и так немало пришлось пережить. Если я добавлю ещё и это, то буду чувствовать себя последним мерзавцем.

— Но мы женаты. Женаты перед Богом и перед людьми. Почему тогда Вы будете чувствовать себя мерзавцем? — Слёзы из моих глаз текли рекой - я хлюпала носом и уже не пыталась остановить их. —Это из-за Марии Дегур? Опять она?! Снова она! Умерла, но всё равно над Вами господствует? Вы по-прежнему пытаетесь быть ей верным?

Он повернулся и накрыл мои плечи одеялом, а затем сел рядом, но уже не на кровать, а на стул. Это так обидело меня, что я демонстративно сбросила одеяло, и порванная рубашка нечаянно оголила плечо. То самое, на котором пестрел шрам. Широкий и красный.

— Дело не в леди Дегур. - Лайонел покачал головой, и я поняла, что он не хочет произносить её имя.

— Я не позволяю себе тосковать по не!

. Предателей прощать нельзя, потому что, предав единожды, они предадут снова. Нужно сразу вырывать из сердца любое упоминание о них, даже если это больно.

Даже если невыносимо. В тот день, когда в Вас попала стрела и когда я понял, что Вы сказали мне правду, я чуть не умер. Если бы меня предала какая-нибудь Ваша фрейлина, меня бы это почти не задело. Но она... Удар в спину от любимых людей даётся тяжелее всего. Больнее всего. Поэтому я дал себе слово не встречаться с ней, не думать о ней и не прощать. И я это слово стараюсь держать изо всех сил.

— Но поговорить о ней Вы всё же пожелали.

Он снова покачал головой и, встав, упёрся руками в подоконник. Ветер на улице усилился, и по моим ногам и плечам пробежал озноб.

— Вы хорошая девушка, Анхелика, и мне очень жаль, что я не могу полюбить Вас. Вы, как никто, заслуживаете мужа, который бы носил Вас на руках.

Услышав это, я опять расплакалась и принялась вытирать слёзы краем одеяла.

— Бывает любовь приходит с годами. Нужно время, и, если Вы разрешите мне быть рядом. Если позволите новой жизни зародиться в моём чреве. - Внезапно я вспомнила слова, сказанные королевой-матерью в тот день, когда я передала ей разговор Джона и Марии. Может быть, она отдалась тому лучнику как раз из этих соображений?.. — Ребёнок бы мог нас объединить. Весь двор ждёт от нас доброй вести. Мы должны продлить династию, и я была бы так счастлива родить от Вас.

— О какой династии Вы говорите? — спросил он, и в его голосе опять зазвучала ярость. — Решили родить ребёнка от бастарда Перкинса Уокера?

— Но ведь мы не знаем этого наверняка.

— Если Льюис всё-таки соберёт армию и дойдёт до столицы, а если ещё и предъявит какие-нибудь письма, написанные этому лучнику рукой моей матери, начнётся новый бунт. А прежняя армия может меня уже и не поддержать, потому что, как Вы правильно заметили, людям нужен мир. Прежде всего мир и надёжный король. Меня повесят, как бунтовщика, самозванца и узурпатора. Нашего сына запеленают до смерти, чтобы начисто искоренить эту ветвь. Вы этого хотите? Чтобы нашего ребёнка постигла участь моих братьев? - Я замотала головой. — Поэтому это лучшее, что я могу Вам дать. Если правда всё же всплывёт наружу, Вы скажете всем, что Вы дева. Можете даже назвать меня бессильным. Когда меня повесят, мне будет всё равно. Скажете, что я долго пытался, но так и не смог.

А раз Вы так и не стали женой бунтовщика, Вас простят и снова выдадут замуж.

Последнее показалось мне настолько жестоким, что я отвернулась и не смогла заставить себя сказать что-то ещё. Все слова были уже излишними. Он бы всё равно меня не услышал. Дверь широко распахнулась и через несколько мгновений вернулась в проём. Лайонел ушёл. Почти бесшумно.

Закрывшись одеялом с головой, я упала на подушки и прорыдала до рассвета. Форест прибежал где-то в середине ночи и долго-долго лизал мне пальцы. В конце он не выдержал и завыл вместе со мной.

Я так же лежала.

Будить меня пришла Элеонора Баррет. Когда она открыла дверь в мою спальню, я в лицом в подушку, а Форест сидел у меня в ногах прямо на кровати.

— Всё утро двор только и судачит о том, что король вчера посетил Ваши покои и надолго там задержался. Я так рада, что у вас наконец-то всё наладилось.

Голос леди Баррет звучал жизнерадостно и звонко. Она с чувством раздвинула шторы и впустила в комнату солнце. Зажмурившись, я поняла, что из-за вчерашних слёз голова у меня раскалывается.

— Пожалуйста, попросите служанок принести мне что-нибудь против мигрени, — произнесла я глухо, с трудом перевернувшись на спину.

Что-то в моём облике леди Баррет не понравилось, и она стрелой бросилась ко мне и сжала мою руку.

— Неужели король…

Простой жест участия вновь заставил меня заплакать. Не сдерживаясь, я рассказала ей всё. Всё, что случилось и не случилось после нашего поцелуя.

— Он ушёл... Ушёл, Элеонора, понимаете...

Она села со мной рядом и прижала мою голову к себе, как часто делала, когда я была помладше, и погладила по волосам. Форест с другого края положил свою морду мне на колени.

— Всё образуется. Вот увидите. Просто нужно время.

— Боюсь, время как раз работает против нас...

Так мы сидели около часа, и когда служанки принесли в спальню кувшин с водой для умывания и травяной настой от головной боли, моя бывшая наставница выгнала всех прочь и самолично помогла мне привести себя в порядок.

Глаза у меня весь день так и оставались красными и опухшими, ноя сказала, что меня укусил комар, и фрейлины успокоились. Отъезд королевы-матери взбудоражил и удивил многих, но вслух никто не возмущался и догадок о причинах такого решения не строил. Я еле-еле заставила себя проводить её и с ещё большим трудом заглянула в глаза. Королева Беатрис, как и всегда, смотрела на меня без злобы.

Взгляд её был безмятежным, улыбка — спокойной. Скорее всего, она действительно не догадывалась, по чьей наводке Лайонел устроил обыск в её покоях.

— Вот ты и стала настоящей королевой, — шепнула мне она напоследок и поцеловала в щёку. Прямо за ней стояли две служанки и рыжеволосый грум. Он-то и помог ей сесть в карету.

Провожать её взглядом и смотреть ей вслед я не стала. Фрейлины собрали для меня цветов и предложили поиграть в шарады. Я старалась быть весёлой и смеялась так, будто меня щекотят. От вымученных улыбок разболелись щёки и губы, но смеяться я всё равно не перестала. Королева не имеет права показывать, насколько ей плохо и плакать на людях. Этот урок я усвоила более, чем отлично.

На самом деле мне нужно было просто дождаться вечера, и я жила только этой мыслью, потому что на вечер у меня созрел план. Я поняла, как помочь Лайонелу, и я поняла, как помочь себе.

Сразу после ужина, на котором Лайонел не присутствовал, я поднялась в спальню и захватила все платки, которые успела вышить за эти дни. Я спрятала их в широких рукавах платья и направилась в покои короля. Форест шёл рядом. Сегодня он ни на минуту не оставлял меня, словно боялся, что без него я не справлюсь. В этот раз стражники пропустили меня без единого слова возражения. Лайонел сидел за столом и писал кому-то длинное письмо. Уже далеко не первое. На столешнице, вырезанной из красного дерева, лежало не меньше десятка писем, скреплённых королевской печатью.

Я заняла стул напротив и выложила на стол все платки, которые принесла. Мой муж посмотрел на них с удивлением.

— Я подкупила Вашего постельничего, и он сказал, что те другие платки Вы сожгли.

Он отвёл взгляд, но кивнул, а затем поднял один из лоскутов к глазам и внимательно посмотрел на вышивку.

— Лён? Необычно.

— Это не потому, что мне было жаль денег на шёлк, просто я решила, что с таким материалом Вам будет удобнее. В качестве платка лён лучше шёлка. Прошу Вас, используйте их. Это моя предпоследняя к Вам просьба.

— Предпоследняя? - Его брови взметнулись вверх. — Что Вы хотите этим сказать?

— Я хочу развестись.