Глава 25

К несчастью, я снова ошиблась. Свобода, которой я так радовалась, оказалась мнимой. Мне нельзя было не только возвращаться в Аелорию, но и покидать дом Карлайла. Всюду, куда бы я ни отправилась, брат всегда следовал за мной. Объяснял он это просто: взывал к моему рассудку и говорил о безопасности. Меня такое положение дел в корне не устраивало. Я оставила Лайонела с одной-единственной целью — выйти замуж по любви, но как я могла это сделать, если брат ни с кем не позволял мне знакомиться? Я словно снова угодила в плен. Правда, с комфортными условиями проживания. Меня больше не держали на хлебе и воде в клетке и не угрожали убийством и изнасилованием, но это всё равно был плен, а надсмотрщиком выступал мой родной брат.

Сильнее его неусыпного контроля меня раздражало только полное отсутствие денег. Карлайл, по меньшей мере, трижды в день говорил, насколько мы стеснены в средствах. К такому было сложно привыкнуть. В детстве и юности я просто показывала отцу на что-то пальцем, и оно моментально перекочёвывало в мой сундук. Став королевой, я завела привычку всюду носить с собой кошель с золотом. Так было принято, и мне это нравилось. Теперь же, если мне что-то требовалось, нужно было просить у Карлайла, а он решал, в состоянии мы это купить или нет.

И в принципе я быстро осознала, что могу обойтись без шёлковых платков и золотых шпилек.

Гораздо больше меня огорчала невозможность писать и отправлять письма. Когда я попросила Карлайла передать с его гонцом записку Элеоноре Баррет, он пришёл в ужас и даже думать запретил мне об этом.

— Неужели ты не понимаешь, как это опасно. А если письмо получит твой муж и выйдет на меня.

Представляешь, что тогда будет?

Представлять, что будет, я не желала и постоянно думала о другом. Все слуги в доме говорили только на нормандском, но даже если бы они и понимали меня, помогать из страха перед Карлайлом всё равно бы не стали. А особняки, хозяева которых могли знать французский или латынь, располагались неимоверно далеко. Поэтому надеяться мне оставалось только на прохожего или всадника, который волей случая окажется в здешних местах и согласится передать письмо моей старшей фрейлине. А уж она-то, в этом я была уверена абсолютно точно, сумеет донести правду до короля. Хотя даже такой один на тысячу случай упирался в деньги, а их у меня впервые в жизни не было.

Так время и шло. Я читала и гуляла по саду. Если четыре фруктовых дерева, растущих возле нашего дома, можно было назвать садом. Дни стали короче и холоднее, солнце показывалось всё реже, дожди шли всё чаще. И однажды, как раз в один из таких особенно дождливых и холодных дней, Карлайл ввалился в мою комнату с самым мрачным видом и заявил, что Лайонел причислил отцовские земли к королевским.

— Теперь нам и на ренту рассчитывать не придётся. Ещё бы! Ведь наследников-то у отца не осталось.

Ты для всех мертва, а у меня твой муж всё конфисковал. Даже титул. Вот теперь мы действительно нищие.

— Ты сам не позволил мне рассказать Лайонелу о моём спасении.

Карлайл на это лишь закатил глаза и прищёлкнул языком. День ото дня он прикладывал всё больше усилий, чтобы настроить меня против Лайонела. И мне даже стало любопытно, во что выльются его старания. Я хотела узнать всё, чтобы в случае чего передать это всё супругу. У принца Льюиса, например, был собственный двор, совсем крохотный и, как он любил говорить, передвижной, однако всё равно был. Где он брал деньги на наряды и слуг, я не представляла, но, очевидно, его либо спонсировали богатые главы кланов Аелории, либо король Эдмунд успел припрятать кое-какие богатства, прежде чем отправился на битву при Алнаре.

Мой брат же, как выяснилось позже, свой дом не купил, а лишь взял в аренду. Причём на деньги, что успел сунуть ему отец в ту ночь, когда Карлайл приезжал к нам, спасаясь от Лайонела, только-только взошедшего на престол.

— Ты считаешь твой муж поступил по совести?

— А принц Льюис уже пообещал тебе земли отца обратно, если станет королём?

После произнесённых слов Карлайл ушёл от меня сразу и больше в тот день на глаза мне не показывался. Теперь мы с ним часто ссорились, хотя я и пыталась не говорить лишнего. «Самая главная добродетель женщины, — однажды сказал мне отец, — это умение вовремя заткнуться». Я, к сожалению, такой добродетелью не обладала, поэтому затыкалась чаще всего тогда, когда самое плохое было уже сказано.

Однако уход Карлайла и его нежелание вступать в дискуссию вдруг навели меня на очень интересную мысль. Она в принципе лежала на поверхности, и о ней мне как-то говорила королева-мать. Как ни крути, а принц Льюис был претендентом. Единственным претендентом на престол Аелории. У Лайонела не было ни сына, ни брата. Если с ним что-то произойдёт, Льюису даже переворот устраивать не придётся. Он просто займёт трон и всё. От осознания этого факта я похолодела. А что, если моего мужа опять попытаются убить? Исподтишка. Без всяких битв и сборов армии.

Именно этот страх, страх за жизнь и здоровье Лайонела, и удерживал меня от бунта. Я старалась быть как можно ближе к брату и его закадычному другу, чтобы в случае удачи с письмом проинформировать Лайонела правдивыми сведениями, а не домыслами. Принц Льюис заглядывал к нам в гости два раза в неделю, правда, ничего важного при мне они с Карлайлом не обсуждали. Играли в кости, пили эль и на чём свет костерили чересчур дождливую погоду. Порой Карлайл уходил куда-то на всю ночь, а возвращался под утро пьяный, с запахом потаскух на одежде. Очевидно, бордель знали слышал об их делах с принцем гораздо больше, чем я.

А ещё принц Льюис, навещая Карлайла, всякий раз что-то приносил мне. То букет последних полевых цветов, то новые перчатки, то ленты для причёски. Маленькие, дешёвые пустячки. Но он даже выработал особый ритуал, даря их: целовал мне руку, а затем доставал из-за спины очередной сюрприз. Я не отказывалась. Я старалась быть любезной и хотела расположить к себе принца. Будь я девицей на выданье, я бы наверняка решила, что он с помощью милых пустячков ухаживает за мной.

Но я таковой не являлась. И он прекрасно знал об этом, отчего его действия смущали и озадачивали меня всё больше.

В первых числах октября вообще случилось неслыханное. К нам заявилась швея и сняла с меня мерки, а ещё через несколько дней вернулась с новым платьем. Серо-голубым. Точнее нижнее было голубым, а верхнее — серым. Я в жизни не носила такого сочетания. К верхнему ещё и прилагался кушак, расшитый жемчугом. Примеряя платье, я очень боялась увидеть в зеркале моль или мышь, а разглядела королеву! Получилось скромно, но богато. Никто бы и никогда не сказал, что я похожа на крестьянку, которая надела на ярмарку всё лучшее разом.

— Спасибо, братец! - Я так обрадовалась обновке, что бросилась обнимать Карлайла. Такую красоту мне неделю снимать не хотелось, и я кружилась перед ним, как малышка, впервые надевшая взрослое платье. - Оно, должно быть, стоит целое состояние, а мы жутко стеснены в средствах.

— Носи на здоровье. Это подарок принца Льюиса.

От страшной правды я оторопела. Новое платье тут же потеряло для меня всю своюпривлекательность. Да что же это такое! Я ведь никогда не оказывала принцу Льюису знаков внимания, откуда тогда такая щедрость к жене врага?

Хорошо, хоть сегодня я вовремя вспомнила совет отца и всё негодование оставила при себе.

Карлайл ещё раз заставил меня покружиться.

— Хороша! - довольно произнёс он. - Действительно, хороша! Как мама.

«Как мама» - было высшей степенью его похвалы.

— Платье тебе сшили в честь бала по случаю помолвки старшей дочери гвинедского короля. Мы в свите принца Льюиса и тоже приглашены, поэтому выглядеть должны соответствующим образом.

От услышанного я упёрла в руки в бока и отважилась как следует осадить брата.

— А разве мне не опасно там показываться? Такое количество народа...

— Ты же сама жаловалась, что устала сидеть в четырёх стенах. Вот и выйдешь в люди. Принцессу отдают за короля Франции, поэтому мы вряд ли встретим там знакомых. Помнишь, отец учил нас в детстве: «Если хочешь спрятать что-то ценное, прячь либо под носом у врага, либо там, где народа, как вшей».

На такое я только усмехнулась. Отец, может, и учил нас этому правилу, но сам ему точно не следовал. Не случайно же он устроил сокровищницу в собственном доме, а вход поместил в заброшенный колодец.

Впрочем, от бала я отказываться не стала. Сидение дома мне действительно надоело, и я с удовольствием прыгнула в карету и отправилась в поездку до дворца короля, лелея в душе план незаметно передать кому-нибудь письмо для своей наставницы.

Путь до дворца занимал около трёх часов — выехали мы с петухами. Бронхильда ап Мойоин заплела мои волосы в две косы и закрутила вокруг ушей кольцами. Дополнительных драгоценностей, кроме жемчужного кушака, у меня не было, но я решила, что этого и вполне достаточно, особенно если учесть, что платье оплатил принц Льюис. По дороге обратно я надеялась тихонько оторвать одну из жемчужин и пустить в дело, а пока просто сидела напротив брата и время от времени дремала.

Природа Гвинеда большого впечатления на меня не произвела, зато от вида королевского дворца Аберконври я буквально разинула рот. Он был примерно раза в два больше Бельверона и располагался в нескольких милях от столицы. Дортонхаус мне увидеть так и не довелось, но я надеялась, что «зимний» дворец моего мужа ничуть не уступает тому, в который мне предстояло войти.

Внутреннее убранство Аберконври превосходило даже внешнее. От количества золотых украшений я чуть не ослепла и с улыбкой вспомнила тот день, когда мы принимали посла Поуиса. В конце зала, разумеется, стоял фонтан, наполненный вином, а столы ломились от яств, о которых я прежде и не слышала.

Карлайл сегодня тоже был одет во всё новое. Скорее всего, всю его одежду, от рубахи до котты, так же, как и мою, оплатил Льюис. К счастью, «благодетель» присоединился к нам только у входа в зал. Я коротко кивнула ему и поблагодарила за платье, даже не пытаясь оценить, в какую сумму вылилось его собственно одеяние. Меня озадачило другое. Льюис был в короне. Не в такой высокой, как у Лайонела, но всё же в короне. Это показалось мне верхом наглости, и я прикусила язык, чтобы не наговорить лишнего. Потом. Потом я выскажу ему всё, а мой муж ещё и покажет.

Злиться долго мне, однако, не дали и быстро подвели к королю. Я присела в глубоком реверансе и изобразила самую покорную из улыбок. Внешне король Гвинеда ни капли мне не понравился. Это был старик лет пятидесяти, который весил не меньше трёхсот фунтов*. Всё его лицо покрывали глубокие оспины, руки были волосатыми и большими, а пальцы - жёлтыми и крючковатыми.

Однако Льюиса внешность Гвинедского короля ничуть не смущала. Принц явно ходил у него в фаворитах. Они сидели рядом и громко смеялись, точно любящие друг друга отец с сыном. У здешнего короля, как оказалось, была ещё одна дочь. Четырнадцатилетняя, худая девочка с большими серыми глазами. Возраст вполне брачный, и я видела, как она смотрела на принца Льюиса этими самыми глазами. Точно кот на сметану, будто голодная собака на говяжью вырезку в мясной лавке. Значит, Лайонел был прав. Карлайл и принц Льюис не просто так поселились в Гвинеде. Они думают заключить союз. И женитьба Льюиса на сероглазой дочке Родрика Муара сделает этот союз крепким и нерушимым.

После замеченного есть мне больше не хотелось, но вскоре начались танцы. Карлайл, конечно же, и близко не отпускал меня от себя. Танцевать мне позволялось только с ним, а большую часть трапезы я только и делала, что наблюдала за врагом своего мужа и хозяином праздника.

— Вы божественно танцуете, Анна, — воскликнул король на латыни после моего очередного отплясывания с братом. Ему представили меня, как Анну Молибдейн, кузину Карлайла Солсберна.

Глаза короля от выпитого блестели. Он без всякого стеснения разглядывал всех девушек, кружащихся по залу. Его королева умерла года три назад, и все знали, что он подыскивает себе новую жену. Меня это не интересовало, и я отвернулась, сделав вид, что наблюдаю за танцорами, но, вскинув подбородок, чудом не свалилась со скамейки. Боже мой! Святые небеса! Я не могла поверить глазам, но в первом ряду отплясывал он. Он! Я бы узнала его из сотни. Нет, из тысячи!

Хивел ап Ливелин. Тот самый посол из Поуиса, на встрече с которым присутствовал Форест. Гости как раз исполняли додильон** — групповой танец, во время которого танцоры меняются партнёрами.

«Нужно во что бы то ни стало оказаться в паре с Хивелом ап Ливелином, — подумала я. - Хотя бы на несколько секунд». И потащила ошалевшего Карлайла в толпу.

— Что это с тобой? — удивился он, когда я начала продвигаться к центру.

— Кто это? — показала я на посла. - Такой урод.

Карлайл скривился. Хивел ап Ливелин был сегодня одет просто. Без золотой цепи и перстней. Даже котту надел потёртую. Будто специально. Внешность его, однако, привлекательнее от этого не стала.

Всё те же ярко-зелёные глаза навыкате, массивная, выступающая вперёд челюсть и грубые, будто вытесанные топором черты лица.

— Понятия не имею. Какой-то придворный дуралей.

Это ещё больше раззадорило меня. Мой брат не знал Поуисского посла. На всякий случай я оглянулась на Льюиса. Тот, как и прежде, смеялся и болтал с королём. Может, они и не в курсе, что Хивел ап Ливелин — посол другой страны, да ещё и родственник тамошнего монарха? Может, он путешествует инкогнито? Как я? Или решил предложить союз не только Аелории?

Обходя по кругу брата, я отклонилась больше положенного и позволила послу или не совсем послу заметить меня, чтобы потом при смене партнёров он не упал со страху в обморок. Моё движение даром не прошло. Хивел ап Ливелин узнал меня, и его массивная челюсть отвисла чуть ли не до пола.

Карлайл на него нарочито не смотрел. Он с детства терпеть не мог людей с физическими изъянами.

Красивое всегда отворачивается от ужасного — таков главный закон природы, и сегодня он был мне на руку.

Когда один из менестрелей хлопнул в ладоши, я чётко шагнула вправо и схватила посла за руки.

Лицо у него было белое, несмотря на духоту в зале.

— Это действительно я, - зашептала я, скрестив руки, — королева Анхелика. Не призрак.

Хивел ап Ливелин зашевелил губами, но не выдавил ни одного звука.

— Мне нужна Ваша помощь. Я здесь не по своей воле. Меня похитили, я по-прежнему в плену.

Поэтому умоляю, сообщите о моём местонахождении моему мужу. Двухэтажный дом в двух часах от границы с Аелорией. Возле него растет четыре дерева.

Мы взялись за руки и изобразили очередную фигуру, низко друг другу поклонившись. Посол молчал.

Времени оставалось мало.

— Принц Льюис претендует на престол Аелории. Он может в любой момент заключить союз с королём Гвинеда, Вы и сами, наверное, заметили, как они весь вечер шушукаются. Если Родрик Муар окажет принцу поддержку, и тот станет новым королём, никакого союза с Поуисом уже не будет. Они объединятся и пойдут на вашу страну войной. Оба. От Поуиса камня на камне не останется.

Лицо Хивела ап Ливелина вернуло прежний цвет, но заметно помрачнело.

— Думаете, Ваш муж поверит мне?

— Скажите ему про Фореста. Никто не платил за него двух изумрудов, и привезли мне его не из Персии. Это уличный пёс. Он увязался за мной, когда я ходила к отцу на кладбище.

Глаза посла налились кровью. Он с силой отбросил мои руки, но я тут же схватила его вновь.

— Простите, что солгала Вам, но я лишь хотела показать, что моя страна ничуть не беднее Вашей.

Помогите мне, и я навечно буду Вашей должницей.

Глядя на Поуисского посла, я понимала, что, скорее всего, разрушила намечающийся брак сестры Гвенвинвина ап Оуайна и Лайонела, но меня это уже мало заботило. Лишь бы он передал моему мужу всё так, как я сказала. И лишь бы Лайонел ему поверил.

— Я сделаю всё, что в моих силах.

* Триста фунтов — это около ста тридцати шести килограммов.

* Додильон — выдуманный автором танец, похож на падеграс.