Глава 32

Мне пришлось отправиться в Дартонхаус в тот же день. Времени отдыхать и восстанавливать силы не было. Война заставила всех действовать быстро и решительно. Иммануил одним движением сгрёб все склянки и порошки в походный мешок. Шатёр собрали за считанные мгновения, а те, кто не занимался шатром, тушили костры, сматывали верёвки и забирали то, что ещё можно было забрать.

Лайонел завернул меня в собственный плащ и закинул на лошадь впереди себя. С ним находился отряд численностью около тридцати человек, но большую часть он отправил оборонять позиции на границе. Меня он не доверил никому и до дворца решил сопровождать сам, взяв с собой всего двух рыцарей.

Всю дорогу мы молчали, а останавливались лишь по крайней нужде. Мчались вперёд будто ошпаренные, потому что мой муж опаздывал. Опаздывал на войну. Опаздывал к своим солдатам.

Справа от нас ехал рыцарь, что привёз письмо из Дортонхауса. Его написала королева Беатрис.

Лайонел забрал мать из аббатства и на время отлучки сделал регентом. Её гонцом, по странному стечению обстоятельств, как раз оказался Энтони Хокиенс, и, глядя на него, я то и дело возвращалась в мыслях к Карлайлу. Может, в этом и заключался его дьявольский план? То самое событие, которое должно было случиться через две недели. Долгое время я считала, что им станет битва короля и претендента либо новое покушение на Лайонела. Но Карлайлу удалось устроить кое-что поинтереснее.

Наверное, поэтому он и позволил Лайонелу найти меня. Мой муж вторгся на территорию Гвинеда с вооружённым отрядом. Я не знала, убили ли его люди кого-то на границе, чтобы зайти в дом Карлайла, но схватка наверняка была. Возможно, она и стала последним гвоздём в крышку гроба, в котором сейчас покоился мир между Аелорией и Гвинедом. Пройдут века, и хронисты без тени сомнения напишут, что зачинщиком войны стал Лайонел Таелинг.

В сложившейся ситуации меня успокаивало лишь одно обстоятельство. Мы были в Аелории. Мы были почти дома. Даже тюрьма, где я находилась, располагалась близ границы с Гливисингом. Как объяснил мне впопыхах Иммануил, она когда-то принадлежала отцу Камиллы Блейз, жены узурпатора Эдмунда. Очевидно, мой брат узнал о ней от своего короля, но знал ли о ней принц Льюис, оставалось загадкой.

Дождь, слава Богу, прекратился, но было довольно холодно. Стемнело рано, и на небе высыпали яркие звёзды. На сердце у меня лежал камень, и я, созерцая эти жемчужные плевочки, думала только об одном: «Пусть они защитят моего мужа и всех тех людей, кто ещё верен ему». Я не представляла, сколько их точно, но очень надеялась, что их больше, чем думают Карлайл и Льюис, а потому молилась. Молилась так, как ни разу в жизни не молилась даже за себя: «Господи, не оставь их..»

Лайонел был угрюмым и хмурым. С тех пор, как в шатёр пришёл Энтони, мы обменялись всего тремя-четырьмя фразами. Они касались моего отъезда, Дортонхауса и королевы-матери. Война не пугала его: мой муж трусом никогда не был, но донесение об её наступлении выбило почву из-под его ног. Аелорию почти пять лет раздирала междоусобица. Лайонел, как никто другой, хотел мира и спокойной жизни. Для всех. И вот теперь нас ждало новое испытание.

Когда мне вконец надоело смотреть на звёзды, я вновь перевела взгляд на Энтони. После продолжительных раздумываний мне всё же удалось вспомнить, откуда я о нём узнала. От Авроры.

Она рассказывала о своём женихе, мечтая, что он будет любить её так же, как любит меня король. И я больше не осуждала её и вполне понимала. Энтони действительно был хорош собой. Высокий и статный, с длинными светлыми кудрями, спадающими на плечи, и ясными голубыми глазами. Улыбка у него была обворожительная, а, когда он смеялся, на щеках появлялись ямочки. К тому же он спас её, а это говорило о многом. Если Энтони вернётся с войны, Лайонел несомненно выдаст им разрешение на брак. Если вернётся сам..

— Обри, обратился мой муж ко второму рыцарю, и мне пришлось повернуть голову. — Скачи вперёд и предупреди, что мы подъезжаем. Пусть открывают ворота, готовят свежих лошадей и продукты в дорогу. Королеву-мать будить не нужно. У нас мало времени.

Как выглядел Обри, я представляла плохо. При мне он ни разу не снимал шлем, отчего я сделала вывод, что лицо его всё изъедено язвами, и он попросту стесняется. Говорил он мало и отрывочными фразами, а голос его был похож на рёв медведя. Однако я хорошо помнила, что именно он главным образом защищал Лайонела, когда мой муж выходил из темницы со мной на руках. И Обри, и Энтони —оба были очень дружны с Иммануилом. Впрочем, к последнему явного раздражения не высказывал ни один из рыцарей отряда моего мужа. По крайней мере, при мне. К Иммануилу, похоже, уже успели привыкнуть. Возможно, потому что он был под защитой короля, а может, от того, что он был в силах залечить любую рану. Что ж.. Я искренне этому радовалась. Это хорошо, когда знания оказываются выше происхождения. Это правильно. Мой отец бы такое одобрил.

— Приехали, — проговорил Лайонел, и перед нами медленно опустился тяжёлый деревянный мост. Я ожидала увидеть облако пыли, но многодневный дождь так сильно примял её к земле, что в воздух не взлетело ни одной пылинки. Только почва чуть вздрогнула, и наша лошадь сделала два шага назад.

Дортонхаус действительно выглядел больше и величественнее Бельверона. Он был так же великолепен, как Аберконври, но, чтобы потешить самолюбие Лайонела, я, не задумываясь, сказала, что его дворец во сто крат лучше резиденции Гвинедского короля. И он действительно был лучше. И не потому, что его окружал глубокий ров, а защищали подвесной мост, дубовые ворота и железная поднимающаяся вверх решётка. Просто он был моим домом. Домом, с которым мне только предстояло познакомиться. Сад, просторные комнаты, огромный обеденный зал, шёлковые балдахины и шторы из парчи... Я думала о чём угодно, лишь бы не думать о том, что произойдёт, когда Лайонел уедет.

В широкий холл мы вошли рука об руку. Впереди была лестница. Где-то там наверху спали Форест, Элеонора Баррет, королева-мать и Пэтти. А внизу копошились слуги...

Лайонел молчал. Как и в дороге, каждый из нас был погружён в свои мысли, и я понимала, что его мысли куда тяжелее моих. То, о чём я так долго мечтала, всё же исполнилось. Мой супруг вёз меня впереди себя, и иногда, натягивая поводья, касался моей руки или живота.

— Я желаю Вам удачи, — произнесла я. - Правда на Вашей стороне, и Бог это учтёт.

— Не удивлюсь, что Родрик Муар объявил мне войну лишь потому, что понравившаяся ему женщина уже замужем за мной.

В глазах Лайонела тут же возникли золотистые крапинки, бледное лицо озарилось кривоватой улыбкой. Он явно хотел развеселить меня, и я скупо ему улыбнулась. Весело мне не было, но я не хотела, чтобы его старания прошли даром.

— Во время Вашего отсутствия я успел заключить союз с поуисским королём. Если на одно из наших королевств нападёт Гвинед, другое должно прийти на помощь. Гвенвинвин ап Оуайн уже в курсе сложившейся ситуации. Думаю, со дня на день он пришлёт подкрепление.

— Сколько людей у Вас сейчас?

— Около пятнадцати тысяч.

— А у Гвинеда?

— Раза в четыре или в пять больше.

Сжав ладони, я заставила себя кивнуть. Женщина не должна провожать мужа, брата или сына на войну слезами. Она должна выглядеть спокойной и уверенной, чтобы он знал, что она ни капли в нём не сомневается. Об этом мне сказала старая Линдси в тот день, когда мы впервые собирали в столицу Карлайла. Король Эдмунд тогда только-только занял трон, и мы понимали, что Карлайл быстро попадёт в жернова междоусобицы. На кухне Линдси тогда голосила побитой собакой, но при нём смеялась, точно девочка на ярмарке.

— Ещё я надеюсь на личные армии глав кланов, — продолжил Лайонел. — В этой войне им придётся поддержать меня. Всем до единого.

Я снова кивнула и прикусила щёку. Я была готова как угодно истязать себя, лишь бы не заплакать.

— В Дортонхаусе Вам ничего не угрожает. Это надёжная крепость. Она может месяцами держать осаду. В кое-то веки у нас отлично прошла посевная, и мы собрали богатый урожай. Запасов хватит надолго. Но, если в город в же придут войны Гвинеда, впустите людей в замок и откройте кладовые.

— Думайте о себе, Ваше Величество, и не бойтесь за нас. Мы с королевой-матерью со всем справимся.

Лайонел ожал мою руку. Он был без шлема и без перчаток, но по-прежнему в латах.

— Пишите мне почаще, моя королева. Я хочу знать о каждой мелочи, что происходит во дворце. И хочу знать Ваш стиль и почерк, чтобы больше никто не смог ввести меня в заблуждение.

Я опять кивнула и, опустив голову, прикусила губу. Глаза, как бы я с ними ни боролась, всё равно наполнились слезами.

— Посмотрите на меня. Прошу, Анхелика, посмотрите!

Я покачала головой и ещё сильнее уставилась в пол. Лайонел крепко сжал пальцами мои плечи.

— Время утекает, как песок... Знаете, у короля Леонарда на столе всегда стояли песочные часы, и он любил их переворачивать. И любил повторять эту фразу. Время утекает, как песок. Я тогда не понимал.

Мне было всего четырнадцать, и я думал, что у меня впереди целая жизнь, и я всё-всё успею. А потом, когда стал королём, то вообще решил, что время надо мной не властно. Что оно остановилось, а оно, оказывается, бежало и бежало вперёд, бежало даже быстрее, чем раньше.

Я вздохнула и зашмыгала носом.

— Это я во всём виновата. Если бы...

— Нет. Родрик Муар всё равно бы на нас напал. Я понял это ещё в тот вечер, когда Вы пришли ко мне со своим грандиозным планом о разводе. И я не сидел сложа руки. Правда, я надеялся, что это случится позже. Через год или хотя бы летом. Я для него всего лишь крестьянин, случайно оказавшийся в нужное время в нужном месте. Ладно... Значит, и выиграть его придётся по-крестьянски.

Память услужливо подбросила мне воспоминание, в котором на столе Лайонела лежала груда писем. Наверное, именно в них он и давал многочисленные распоряжения о подготовке к возможной войне.

— Я попробую совершить кое-что невероятное.

— Что?

— Узнаете.

Я хмыкнула и припомнила, как Энтони спрашивал у Обри про какие-то длинные луки, но я и не представляла, что это такое, да и не просила объяснить. Техники ведения боя не были моим сильным местом.

— Я слышала, Вы заказали всем рыцарям новую обувь.

— Да, чтобы было удобно ходить по земле и биться на земле, а то они совсем разнежились, постоянно пребывая в сёдлах.

— Жаль, что я больше не могу помочь Вам деньгами. Теперь у меня мало что есть. Я почти нищая.

Лайонел приподнял меня за подбородок и всё-таки заставил на него посмотреть.

— Может, оно и к лучшему. Деньги Артура Солсберна стояли бы между нами стеной всю жизнь.

Сейчас я куда больше жалею ни о них, а о другом. О том, что причинил Вам так много боли. Мне не следовало винить Вас в преступлениях отца и брата. Вы ни в чём не были виноваты, но я всегда срывался на Вас. Вам досталось даже за мою мать. Если бы я мог остановить время, если бы мог вернуться назад, в тот вечер, когда Вы стояли в халате, наброшенном на рубашку, и с иглой в ноге, или в тот день, когда Вы впервые пришли в мой кабинет, как моя невеста, или хотя бы в утро нашей свадьбы, я бы всё сделал по-другому. Слишком поздно я понял, насколько Вы мне дороги. Слишком много времени было потрачено впустую. Но, если я вернусь, всё будет иначе. Обещаю, я больше тебя не обижу. Если ты простишь меня, я сделаю всё, чтобы стать достойным той любви, которую ты ко мне питаешь.

А потом его руки обняли меня и прижали к себе, и я больше не сопротивлялась. Я уже давно простила его и давно перестала злиться. Сейчас я желала только одного. О чём и сказала ему, даваясь слезами:

— Ты только, пожалуйста, вернись, а я буду ждать тебя так, как не ждёт ни одна женщина в мире.

Отстранившись, Лайонел стёр большими пальцами влагу вокруг моих глаз и взял моё лицо в ладони.

— Я хочу, чтобы у нас было двое сыновей и две дочки. — А затем поцеловал меня долгим поцелуем.