Глава 33

Пока мужчина воюет, удел женщины — ждать. И я только и делала, что ждала. Ждала, ждала и ждала...

Королева Беатрис вместе с Элеонорой Баррет вбежали в мою комнату на рассвете. Я сидела на кровати в том же платье, в котором почти две недели назад встречала принца Льюиса, и смотрела на светлеющее небо. Свекровь приняла меня так же ласково, как и в мой первый приезд в Элиадор. Она по-матерински сжала мои руки и поцеловала в лоб. Глаза у неё, правда, были красные и опухшие, а некогда тёмные волосы стали белыми, точно морская соль.

Элеонора Баррет с нашей последней встречи нисколько не изменилась. Выглядела она заметно бодрее и здоровее королевы-матери. Зато лицо её так и пылало гневом, а в глубине серых глаз читались упрёк и осуждение. Она злилась на меня и злилась сильно, однако всё равно была искренне рада моему возвращению. Я же от всей души улыбалась обеим, но перед собой то и дело видела Лайонела и прокручивала в голове последние минуты нашего прощания. Ночью я проводила его до дубовых дверей и смотрела вслед, пока он окончательно не скрылся вдали.

Обри и Энтони Лайонел оставил защищать Дортонхаус, а с собой забрал двух рыцарей из охраны входа. На замок приходилось около дюжины стражников, и я бы незамедлительно отдала их всех, но мой супруг решил по-другому. Обри на его приказ отреагировал долгим и недовольным покачиванием головы. Энтони же сразу упал на колено и прижал правый кулак к сердцу. Хокиенс был горяч и пылок, он хотел воевать, хотел показать себя всем, но в Дортонхаусе теперь жила Аврора, а ещё Лайонел сделал его моим главным защитником.

Пэтти навестила меня третьей, а после неё, громко лая и прыгая, влетел Форрест и принялся облизывать мне пальцы. За время моего отсутствия он не вырос ни на дюйм и был таким же худым, как при нашей первой встрече у кладбища. Кое-как справившись со слезами, Пэтти поведала, что последние несколько дней он вообще отказывался есть, и она, по дурости своей, уже записала его в покойники. Щенок, однако, оказался крепче, чем все о нём думали. Ему хватило сил дождаться меня, а как только он понял, что вернулась я бесповоротно и окончательно, то мигом забрался на мою постель и без всякого стыда проглотил принесённый для меня завтрак.

Ванну приготовили часом позже, а мыть меня вместе с Пэтти вызвалась Элеонора Баррет. Она не то боялась доверить меня служанкам, не то не хотела выпускать из поля зрения, беспокоясь, что я снова совершу какую-нибудь глупость.

— Его Величество привёз в замок все твои вещи. Все до единой. Платья, щётки, драгоценности, зеркала, даже шпильки, — прошептала она, когда Пэтти отвернулась за кувшином, — он ни минуты не сомневался, что ты вернёшься.

Я кивнула, но все слова на эту тему решила оставить при себе. Главное, чтобы Лайонел вернулся живым, а дальше всё сложится, как сложится.

После ванны я вновь встретилась с королевой-матерью и уже ей пересказала всё, что слышала и видела, пока жила в доме Карлайла. Она слушала меня молча и не перебивала, но с каждым произнесённым мною словом её лицо становилось всё более бледным и печальным. В какой-то момент я даже подумала, что она упадёт на колени и примется умолять Господа покарать её. Но она, к несчастью, сотворила кое-что похуже и надела под платье власяницу*. Я битый час уговаривала её снять эту гадость, но она сказала, что совершила смертный грех и только так сможет искупить его и помочь своему сыну.

Обедали мы в общем зале. Придворных мужчин во дворце почти не осталось. Только самые-самые старые. Остальные, должно быть, бросились в поместья набирать крепких крестьян в армию короля.

По крайней мере, я на это надеялась, потому как их жёны и дочери остались в замке. Обри и Энтони теперь сидели рядом со мной и королевой-матерью. Аврора глаз не сводила с жениха и почти ничего не ела. Меньше её ела только моя свекровь. Она и без того давным-давно исключила из своего рациона мясо, а теперь ещё и уменьшила порцию овощей. Последнее было похоже уже не на пост, а на самоистязание, из-за чего, когда мы остались вдвоём, я строго её отругала. Однако королева-мать объяснила, что решилась на голодание с целью экономии. Её ответ навёл меня на мысль, и я приняла своё первое королевское решение.

Я уменьшила количество блюд на столах втрое, а вес каждого кушанья — вдвое. Выбрасывать что-либо строго-настрого запретила. Многое после трапез доедали слуги, кое-что скармливали свиньям, но часть еды всё равно попадала на мусорку, и эту часть я приказала отдавать бедным. Теперь по утрам, когда я ходила на молебен в городскую церковь, за мной тянулась вереница нищих. Но день ото дня их щёки становились всё полнее и розовее.

Ещё через две недели я отправила Лайонелу все свои драгоценности, доставшиеся от мамы.

Браслеты, кольца и ожерелья были моим приданым. К ним без всякого зазрения совести я добавила ещё и золотые статуэтки, шпильки и украшения для пояса. Я лично срезала с королевских платьев все броши и достала из подолов и лифов вшитые туда алмазы, сапфиры и изумруды. Королева-мать на мои потуги сначала печально качала головой, но потом принялась помогать. Вдвоём мы испортили около пятидесяти платьев из королевской гардеробной, которые успели поносить и королева Беатрис, и королева Камилла, и даже их свекровь королева Медея. С тем же гонцом я передала и огромных размеров рубин, что Лайонел подарил мне в честь коронации.

— Чтобы накормить армию, мой сын, не задумываясь, заложит собственную корону, — произнесла свекровь, передавая гонцу шкатулку со своими украшениями, коих было крайне немного. Очевидно, львиная доля того, что подарил ей муж, ушла на еду и одежду в изгнании.

— Надеюсь, благодаря тому, что мы собрали, ему не придётся закладывать корону, — произнесла я, тщательно заворачивая в тряпки собранные богатства. - Лишь бы удалось найти подходящих иностранных купцов, которые бы не пожалели за полученное денег.

Чуть позже к нашим делам присоединились и другие дамы, которых возглавили Элеонора Баррет и Аврора Томпсон.

Я писала Лайонелу через день, но отправляла свои письма всегда только с тем гонцом, которого присылал он. Так было безопаснее, да и где мой муж находился, я представляла весьма смутно.

Послания его были немногословны, но я ничуть на него не сердилась. Война шла уже месяц, землю плотно укутало покрывало из снега, но решающего сражения между армиями до сих пор не произошло. Дело пока ограничивалось только разведывательными операциями да мелкими стычками на границе.

И всё же каждый во дворце, от Пэтти до королевы Беатрис, понимал, что большая битва не за горами. Поуисский король отправил в Аелорию пять тысяч воинов. Ещё примерно столько же привели главы кланов. Однако армия Родрика Муара по разным данным насчитывала от шестидесяти до восьмидесяти тысяч человек. Слушая доклады об этом, мне оставалось только молить Господа о чуде.

«Спасибо Вам, моя королева... Спасибо за всё, что Вы делаете и чем жертвуете ради меня. – писал Лайонел. - Я так боялся, что в своём горе Вы опять закроетесь ото всех в башне».

Читая его письма, я обычно то смеялась, то давилась слезами. Он, похоже, и не догадывался насколько был прав в своих суждениях. Я ежедневно думала о бегстве в самую высокую и глухую из башен Дортонхауса, но никак не могла выкроить время, чтобы на неё подняться.

Ещё в начале ноября я самолично закрыла все пустые комнаты и переселила всех оставшихся придворных и слуг в центральную часть замка, чтобы жечь как можно меньше дров. С королевой Беатрис мы теперь занимали смежные спальни. Фрейлины ночевали в наших гостиных либо часто на одной с нами кровати. Такое решение опять же было продиктовано вопросами жёсткой экономии.

Работали мы теперь тоже все вместе, потому что так было гораздо теплее и требовалось меньше света, а значит, необходимость покупать лишние дрова и тратить лишние свечи отпадала сама собой.

Выбирая между поленом для себя и куском мяса или сыра для Лайонела, я неизменно отдавала предпочтение второму. Мама, наверное, от всего этого в гробу переворачивалась.

— Даже, если Лайонел проиграет, народ не поддержит Льюиса, — в начале декабря твёрдо заявила свекровь, склонившись над очередной рубашкой, а Аврора со знанием дела ей закивала. — Как можно поддержать человека, который вступил в союз с врагом?

Я не стала ей возражать. Но на самом деле королева-мать очень сильно заблуждалась. Народу не было известно то, что было известно нам. Король Гвинеда и его полководцы сделают всё, лишь бы Лайонел погиб либо угодил в плен, а в плену с ним не станут церемониться и сразу убьют. Вот тогда из тени и выйдет принц Льюис и предстанет перед всеми истинным героем. Он заключит с гвинедским королём мир и отправит всех рыцарей к матерям и жёнам, а горожанам будет уже без разницы, какой король носит корону. Главное — война закончилась.

В данном вопросе Энтони и Обри были со мной солидарны. Правда, от скуки они медленно начали покрываться плесенью, а потому решили ввести во дворце новую забаву. Забрали из города самых сильных и крепких мужчин и принялась учить их кулачному бою и фехтованию. Наиболее одарённых обучали ещё и стрельбе из лука. Придворные дамы, наблюдая за «уроками», от восторга разве что в обморок не падали. Аврора и вовсе громко хлопала в ладоши и подпрыгивала от нетерпения так, словно наблюдала не за воинскими занятиями, а за представлением акробатов. Я ничего против задумки Энтони и Обри не имела. Рыцари занимались делом, дамы от души хохотали, а Дортонхаус тем временем растил новых воинов для моего мужа.

— Езжайте с Обри к Его Величеству, — произнесла я в один из особенно тёмных вечеров, глядя, как с неба падают пушистые хлопья снега. Мы с Энтони стояли возле широкого незастеклённого окна и смотрели на спящий город.

— А если дворец осадят?

Я улыбнулась и похлопала своего личного защитника по плечу, словно приходилась ему сестрой, а не королевой.

— Будем сбрасывать им на головы кипящее масло и смолу. Дров и еды достаточно. Мы сумеем продержаться, а потом и вы подоспеете.

Так Энтони и Обри уехали вместе со своими учениками. Дождались очередного гонца с письмом и помчались вслед за ним по заснеженным дорогам сквозь холод и темноту. От горя Аврора слегла, и Элеоноре Баррет пришлось отпаивать её травяными настоями. Среди отряда женщин Дортонхауса моя бывшая наставница была всё равно, что Иммануил для солдат Лайонела. По крайней мере, то, что начал лечить у меня он, вполне сносно завершила она.

У Матильды Дарвинг стал расти живот. Она была тиха и осторожна, а я при каждой встрече с ней испытывала угрызения совести. Сильнее их меня терзал только страх разделить её участь. Я ужасно боялась овдоветь, но не из-за потери статуса королевы. После слов, которые на прощание произнёс Лайонел, и после писем, которые он мне написал, я не могла его потерять. Это было бы слишком жестоко.

Но Матильда Дарвинг гневных взглядов на меня не бросала. От её ярко-зелёных глаз теперь исходило необъяснимое сияние. Настоящий лунный свет, которым она озаряла каждого, кто находился с ней рядом. Её муж, ради которого она была готова отказаться от богатства и титула, погиб, и жива она была только благодаря ребёнку, растущему у неё под сердцем. В своей ежедневной утренней молитве я просила Господа позволить ему родиться живым и здоровым и трижды в неделю отдавала Матильде овощи и засахаренные фрукты, предназначавшиеся мне.

К середине декабря я окончательно утратила надежду на то, что к Рождеству Лайонел вернётся домой. Он словно сознательно оттягивал большую битву и строил какой-то вероломный план. В чём состоял секрет этого плана, я узнала только в Сочельник. За два дня до него случилась неслыханная оттепель. Весь снег стаял, и начался ливень будто в октябре. Природа точно сошла с ума, и я уже не знала, что думать. Ходила из угла в угол, как волчица по клетке, пока в мои покои не ворвался запыхавшийся Одри и не снял шлем...

* Власянйца — длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти; аскеты носили её на голом теле для умерщвления плоти.