Глава 38

На утро между ног саднило. Не сказать, чтобы сильно, но лёгкий дискомфорт всё же присутствовал.

Проснувшись, я потянулась и прикрыла глаза рукой. За окном светило яркое солнце, Лайонел уже не спал. Наши обнажённые тела были крепко переплетены.

- Как Вы чувствуете себя, моя королева? — спросил он, приподнявшись на локте.

— Превосходно! — ответила я и растянула губы в улыбке. Я действительно чувствовала себя превосходно, и мне хотелось кричать об этом на весь дворец. — Ты наконец-то стал моим мужем в полном смысле этого слова.

— Я говорил тебе, что люблю тебя?

— Прямым текстом ещё ни разу.

— Тогда надо срочно исправлять ситуацию.

Губы Лайонела коснулись мочки моего уха, горячее дыхание обожгло кожу. В предвкушении заветных слов я слушала, как громко стучит его сердце, и считала удары.

— Я люблю Вас, моя королева.

А сразу за признанием повторилось то, что случилось ночью, и кровать под нами опять заходила ходуном. И как же сладко и удивительно было чувствовать его прикосновения и поцелуи, поглаживания и мягкие надавливания. И как же упоительно было слышать собственное имя!

Приличные леди не двигаются во время соития, приличные леди не издают звуков. Приличные леди делят постель с мужем только ради зачатия ребенка. Я не была приличной, но мне и Лайонелу это нравилось.

Пэтти пришла через полчаса и принесла нам завтрак. Овсяную кашу сегодня заменила глазунья, ржаной хлеб — пшеничная булка, а сыр — ломтики розовой ветчины. Мы едва успели одеться, а Форест сидел в углу и дулся. Пока Лайонел был в походе, он спал со мной на кровати, но теперь ему выделили специальное место в гостиной. Щенка, однако, такое положение дел не устраивало, что он и показывал, демонстративно повернувшись ко всем хвостом.

Едва Лайонел ушёл, я приказала наполнить ванну горячей водой и долго-долго лежала в пушистой пене. Настроение у меня было чудесное. На обед я решила надеть одно из своих самых красивых платьев. Новое. Ярко-красное, которое закончили только вчера. Крой у него был просто, поэтому много времени на пошив не потребовалось. Ещё десять новых платьев, более сложных и дорогих, должны были закончить к концу следующей недели.

Лайонел сдержал своё обещание и убрал Авелину из дворца. Её увели по потайной лестнице через камеры заключённых. Я успела забыть о ней и вспомнила совершенно случайно, когда увидела из окна гостиной закрытую карету и жеребца Энтони. Бросив кучеру платок, я неторопливо спустилась к выходу. Мне хотелось, чтобы Авелина знала, что все её вчерашние слова значат для меня не больше, чем лепет годовалого ребёнка.

— Пусти меня, — обратилась я к Энтони. Разрешение на его брак с Авророй Томпсон Лайонел подписал вчерашним вечером, и за ужином мы собирались сообщить ему приятную новость. Я знаю, что она в карете.

Энтони нехотя отошёл в сторону. Он был сговорчивее Обри. В колдовские штучки, как и в Провидение, не верил, может, поэтому Авелина его и не трогала.

Открыв дверь, я опустилась на сиденье напротив ведьмы. Она была одета в тёплый меховой плащ с широким капюшоном, спадающим на глаза, и чёрные кожаные сапожки. И то, и другое несколькими месяцами раньше принадлежало королеве-матери. Руки её лежали на коленях и были связаны верёвкой, но она всё равно умудрилась мне помахать.

— Спасибо, что выполнила своё обещание. Я была на улице. И мне дали красивый плащ и сапоги, а там, куда меня везут, есть ручей, и река, и много-много деревьев. Мне позволят собирать травы и готовить отвары. Так сказал сам король.

— Ты вчера едва меня не убила! - Я хоть и опасалась дара Авелины, в глаза ей заглянула, она же свои отвела и чуть порозовела.

— Это не я!

— А кто интересно?

— Моя малышка! Это её дар, но пока она со мной, я могу им пользоваться. Я чувствовала, что во мне что-то изменилось, а попробовать было не на ком. Ко мне ведь только ты приходила. Сейчас я жалею о том, что сделала, прости... Не надо было мне заставлять тебя кашлять.

Я в ужасе уставилась на её живот, но, естественно, ничего не увидела. Тёплый плащ делал её фигуру бесформенной. Впрочем, вчерашний день я ещё помнила, и в нём Авелина была жутко худой.

Маленькие, почти детские плечики, абсолютно плоская грудь, руки, как прутья. Я судорожно принялась считать и ужаснулась. Если её схватили перед войной, то Авелина была уже на пятом месяце, но в это мне верилось слабо, особенно с учётом того, что она дико боялась рыцарей.

— Ребёнок, которого ты носишь, от Еноха?

Она медленно покачала головой.

— Наверное, поэтому моя девочка и получила этот дар. Чтобы никто и никогда не сотворил с ней то, что сделали со мной. Я сначала очень сильно злилась, а потом поняла, что она не виновата в том, что у неё такой отец.

И тут мне стало так жаль её, что я моментально забыла всю свою ненависть.

— Твой Енох жив. По крайней мере, был жив перед войной. Я видела его. Он носил мне еду.

— Правда? — Авелина схватила меня за руки. Из её глаз потекли слёзы.

— Правда. - На всякий случай её руки я убрала. — Он немой, да?

— Нет! — Горячо запротестовала она. — Он разговаривает и поёт. Очень хорошо поёт, лучше любого менестреля, — а потом сникла: - Может, его избили? Из-за меня. Потому что он жил с ведьмой.

Ответа у меня не было, и я просто пожала плечами. Снаружи в дверь постучал Энтони.

— Я не знаю, как именно твой брат хотел использовать меня. Он редко приходил. Чаще посылал своих людей. Я видела его всего два раза, и он у меня никогда ничего не спрашивал. Наверное, ему просто нравилось держать ведьму на привязи. Скорее всего, он считал, что я умею заговаривать огонь, как моя мать, или предсказывать будущее, как бабка.

— Это не он? - кивнула я на её живот.

— Нет.

Я выдохнула. Мой брат не насильник — уже хорошо.

- Возможно, он хотел, чтобы ты сварила какой-нибудь дурманящий отвар для меня.

— Возможно, — немного подумав, согласилась она. — Однажды он обсуждал что-то такое со своими людьми. Он думал, что я их не понимаю или не слышу, а я слышала и понимала каждое слово.

— И ты бы сварила?

— Сварила, лишь бы они больше ко мне не прикасались.

Не зная, что ответить, я встала и расправила платье.

— Через несколько дней я навещу тебя. Надеюсь, в лесу тебе будет лучше, чем во дворце.

Авелина улыбнулась и снова мне помахала.

— Да, там я точно больше не буду тебе завидовать.

На этом мы распрощались, и карета покатила к лесу.

С той ночи Лайонел приходил ко мне ежедневно, и я ежедневно ему принадлежала. Страсть сводила с ума нас обоих, порой мы уходили в спальню прямо посреди ужина, а порой так залёживались по утру в постели, что забывали про мессу. В феврале обычные женские дни у меня не наступили, то же самое произошло и в марте, а когда утреннюю тошноту скрывать было уже невозможно, я призналась во всём Лайонелу.

Радости его не было предела. Мы ждали мальчика, принца, чтобы продолжить династию, но до поры до времени эту весть решили подержать в секрете. Счастье, как известно, любит тишину, и о своей беременности я сказала лишь королеве-матери, Элеоноре Баррет и Пэтти. Впрочем, последняя наверняка догадалась обо всём сама. Она действительно была не из болтливых и бережно хранила все мои тайны. В особенности касающиеся моих простыней. Никто во дворце не узнал, что Лайонел посещал меня во время месячных, никто не узнал, что на моей постели вышли капли крови после окончания этих месячных, и никто не догадывался, что следующие месячные у меня так и не начались.

И Пэтти, и моя прачка Сэйди держали рот на замке.

Я же была настолько счастлива, что была готова целовать обеих. Я носилась по замку весёлая и довольная, каждый день танцевала и бегала по окрестностям замка за Форестом. От радости я будто обезумела. Если Лайонел был не занят, мы гуляли по лесу втроём, если же он куда-то уезжал, я навещала Авелину. Её живот рос день ото дня. Бледные щёки стали розовыми и пухлыми, тело округлилось и потеряло прежнюю гибкость, но от этого она стала только симпатичнее. Порой мы прогуливались вокруг её домика, уже без Энтони и без Обри. Бежать Авелина не пыталась. Бежать ей, в общем-то, было некуда. Всю свою любовь и заботу она теперь отдавала Мейсону, большому лесному коту, которого сильно погрызли собаки. Никаких вестей о Енохе слышно не было.

— Как сильно счастье меняет женщину, — произнесла Элеонора Баррет, когда в конце апреля весь двор переселился в Бельверон. Сад Бельверона нравился всем в разы больше, чем сад Дортонхауса.

Первый был просторнее и разнообразнее по цветам. Да и летнем дворце дышалось гораздо легче, чем в зимнем. Мне же не терпелось посетить восточную башню. Я надеялась, что семейство ласточек забыло за зиму всё плохое и вновь свило гнездо под крышей. Не зря же я дала распоряжение натянуть на окно решётку, чтобы кошки ни в коем случае не достали птенцов. — Вас не узнать, Ваше Величество!

За год Вы стали совершенно другой.

На её слова я только улыбнулась. Я действительно стала другой. Но стыда за ту себя прежнюю почти не испытывала. Легко быть доброй и веселой, когда у тебя всё в порядке. Когда муж обожает тебя, когда ты носишь долгожданного и желанного ребёнка, а подданные встречают тебя искренними улыбками. Тогда действительно хочется танцевать и одаривать всех милостями. Тогда ты становишься мягкой и терпеливой, тогда тебя не раздражают просьбы страждущих. Ты выслушиваешь их легко и не молишься, чтобы они поскорее закончили своё нытьё и растворились в воздухе.

Взаимная любовь для женщины — это как солнце для цветка. Без неё она погибает, без неё становится больной, унылой и жестокой. Злые люди всегда несчастны. Счастливым людям злиться в голову не приходит.

Последнее особенно часто любила повторять Матильда Дарвинг. В середине мая она родила здорового мальчика и назвала его в честь своего мужа. Стэнли Риверс. В благодарность за труды я подарила им землю, на которой раньше стоял дом моего отца. Лайонел выделил средства на его восстановление, поэтому в сентябре Матильда собиралась уехать в Персвиль вместе с сыном. Стэнли рос настоящим бутузом, Элеонора Баррет с рук его не спускала, и с каждым днём я всё больше боялась, что осенью она уедет вместе с Риверсами.

В начале июня Лайонел, как и обещал, устроил турнир. В Элиадор приехало около трёх сотен рыцарей. От перьев и гербов у меня рябило в глазах. Плотники целую неделю трудились над сценой, зрительным залом и навесами. Мой муж заказал для себя серебряные доспехи. Вместе с Энтони и Обри он ехал в первом ряду. На груди у него красовалась моя перчатка. Я махала ему вышитым платком и посылала воздушные поцелуи. Во всей Аелории не было пары красивее и счастливее нас.

Рядом со мной в королевской ложе сидели его мать, Аврора Томпсон, Элеонора Баррет и Авелина.

На последнюю была накинута плотная золотая вуаль, и, глядя на длинную кавалькаду рыцарей, она охала и хватала меня за руку. Лайонел бы против её появления, но я не смогла отказать ей в такой малости. Авелина ни разу в жизни не видела рыцарских турниров. Беременность, в отличие от меня, давалась ей тяжело, и перед родами я решила порадовать её небольшим подарком в виде грандиозного зрелища, устроенного моим супругом. К счастью, рыцари, находящиеся на почтительном расстоянии от нас, ни в коей мере её не пугали.

После положенной молитвы, Лайонел вскочил на коня и надел шлем. Обри подал копьё. На встречу моему супругу выехал высокий и плечистый всадник. Голову его украшало ярко-фиолетовое перо, а на попоне, покрывающей лошадь, легко читалось: «\Ипсеге аш: тог”». Мы с Лайонелом переглянулись.

Претенциозность рыцаря умиляла. Высокий бородатый судья, отец Авроры, скороговоркой назвал его имя, но я толком ничего не расслышала из-за смеха сидящих выше фрейлин. Энтони Хокиенс должен был выступать следующим, и им не терпелось посмотреть на него в бою.

Лайонел вышиб своего противника из седла на первом же круге. Рыцарь совершенно не умел держать копьё и даже не попытался нанести ответный удар или хоть как-то защититься. Когда он упал, толпа взорвалась дикими аплодисментами, а Авелина вскрикнула и схватилась за сердце.

— Как ты? — весело спросил Лайонел и протянул сопернику руку. — Вижу, ты молод и пока плохо обучен, но при этом не трус.

Рыцарь снял шлем, и овации тут же стихли. Королева-мать слабо ойкнула и прикрыла рот ладонью.

У человека с девизом «Vincent aut mori» было лицо, точь-в-точь как Лайонела.

— Стойте! Умоляю вас, стойте. — Незнакомый мужчина выбежал в центр ристалища** и загородил собой лежащего на земле мужчину от короля и замершей толпы. — Это мой кузен. Он слабоумный.

Любит доспехи и мечи и вечно их у меня ворует. Сегодня вот забрал коня и выехал на турнир вместо меня. Его отец был рыцарем. Его здесь многие помнят. Перкинс Уокер. Его отец Перкинс Уокер...

** Vincent aut mori (лат) — победить или умереть

* Ристалище — площадь для гимнастических, конных и других состязаний, а также само состязание.