Глава 40

Двор вернулся в Дортонхаус в начале августа, сразу после смерти Еноха. Пребывая в постоянном ожидании бунта, Лайонел превратился в законченного параноика. Он почти перестал спать, и кожа вокруг его глаз почернела, точно дёготь. Лето выдалось на удивление жарким, но мы выбрались на пикник всего два раза, и оба эти раза случились ещё до турнира.

В родильные покои я удалилась в конце сентября. Начало осени радовало всех тёплой и сухой погодой. За три недели моего заточения мелкий дождь прошёл лишь дважды, и, глядя на его худосочные капли, я вспоминала, как мы с Лайонелом проводили время, пока всё было хорошо и спокойно.

Вместе со мной в уединение отправились Элеонора Баррет и Пэтти. Через последнюю раз в два дня я передавала записки для Авелины. Она, как и прежде, жила в охотничьем домике и собирала травы.

Отвечала Авелина с помощью Обри: она диктовала, а он записывал, и все её письма в основном касались Клеменсии*. Как много она съела за день, что научилась делать и сколько раз просыпалась ночью.

Я сама выбрала для дочери Авелины такое имя в надежде, что оно сделает девочку доброй и отзывчивой. Я стала её крёстной матерью и уговорила Лайонела стать крёстным отцом. От новых пелёнок и золотого крестика для своей дочки Авелина пребывала в полнейшем восторге.

Роды у меня пришли в срок. Они были лёгкими и быстрыми. Я даже испугаться не успела. Наверное, помогли отвары всё той же Авелины, которая любовно присылала их всю последнюю неделю. У нас с Лайонелом родился мальчик, самый чудесный мальчик в мире. Когда мне его впервые показали, он выглядел, как маленький, сморщенный старичок, но всё равно казался мне удивительнейшим ребёнком на свете. У него были восхитительные ладошки и нежные маленькие пальчики, а ещё гладкие, розовые ноготочки. Я смотрела на него и никак не могла наглядеться. Иммануил заверил меня, что малыш совершено здоров, а королева-мать при каждом взгляде на ребёнка крепко сжимала зубы, чтобы не заахать. Оказывается, она, как и Обри, была страшно суеверна.

Лайонел пришёл ко мне ровно через час. Я сидела на подушках и мелкими глотками пила родильный эль. Он ворвался в мои покои, как вихрь, в пыльной одежде и грязных сапогах. Должно быть, опять ездил куда-то за пределы столицы с очередной проверкой.

Королева-мать замахала на него руками и моментально выгнала.

— Немедленно прими ванну и переоденься, — строго сказала она, словно он был не королём, а конюхом. — Грязь нам здесь не нужна.

Лайонел от такого приёма оторопел, но послушался и вернулся часом позже, розовый и посвежевший, в чистой, хорошо отутюженной одежде.

Я сама показала ему сына, и впервые за много месяцев его губы тронула улыбка.

— У него голубые глаза?

— У всех младенцев голубые глаза, — со знанием дела произнесла Пэтти.

— А вот и нет, — возразила королева-мать, — Его Величество родился кареглазым.

— И он будет блондином, — заметила я, передавая мужу сына. Он взял его неумело, даже испуганно, и все присутствующие в комнате женщины разом спрятали улыбки. Кто за зевотой, а кто за облизыванием губ.

«Какие же всё-таки мужчины смешные! — подумала в тот момент я. — Они так легко управляются с мечами, топорами и копьями, а новорожденных детей боятся как чёрта».

Впрочем, с первой порцией ужаса от встречи с младенцем мой муж оправился достаточно быстро.

Уже через пять минут он держал нашего мальчика, будто отец многодетного семейства, и с гордостью рассказывал, как точно так же много лет назад качал маленького Джорджа.

— Мне тогда и шести не было, но я всё помню, — похвалялся он, а королева-мать, снисходительно улыбаясь, кивала. — Он был точь-в-точь такой же. Те же глаза, тот же нос. Огуста и Алисию к нему не пустили, но для меня сделали исключение. Я видел его и держал одним из первых.

И как же я тогда радовалась, что не послушалась мужа и не сбежала из-за глупого страха перед бунтом в другую страну. Живой ребёнок в тысячу раз лучше растущего женского живота. Живой ребёнок может изменить всё до неузнаваемости. Наш, по крайней мере, поменял многое.

Лайонел, наконец, пошёл на поправку. Ему снова стало за что бороться. В его глазах появилась решимость. Та самая решимость, с которой он уезжал воевать с Гвинедом. У него родился наследник —у принца Льюиса не было никого. Его помолвку с гвинедской принцессой по какой-то причине расторгли, однако Родрик И его не выдал. Кузен моего мужа снова сбежал. На этот раз в Гливисинг.

Мы назвали нашего мальчика Эдуардом. Его окрестили ровно через неделю после рождения, а крёстными стали Аврора и Энтони. Они поженились всего несколько дней назад и смотрели друг на друга так, словно хотели съесть. На крестинах я не присутствовала. Это считалось вполне нормальным. Ребёнка стараются окрестить как можно раньше, а мать в это время оправляется от родов. Исключение составила только Авелина: мы специально дождались дня, когда она окончательно выздоровела. Впрочем, и тут правило хоть и отдалённо, но сработало. Авелина стояла в самом конце, почти у дверей, и глядела на архиепископа сквозь золотую вуаль.

Однако не всё в день крестин Эдуарда прошло хорошо и радужно. Когда Лайонел покидал стены церкви с нашим сыном на руках, какой-то человек бросил в него гнилым яблоком.

— Бастард на троне! - закричал он. - Королевством управляет ублюдок лучника!

Об этом мне рассказала Элеонора Баррет. Мужчина попытался сбежать, но его схватили и бросили в темницу.

— Что ты сделаешь с ним? — спросила я вечером, когда Лайонел вернул мне Эдуарда. Муж теперь часто приходил в мои покои и подолгу возился с сыном. Мы опять нарушали все заведённые во дворце правила, но королева-мать уже не пыталась нас воспитывать.

— Я не знаю, что с ним делать, — честно ответил он. — Если казню, люди решат, что меня задели его слова, и я принял их за оскорбление, а значит, сказанное - правда. А если помилую, люди подумают, что я слаб, и тогда гнилыми яблоками в меня будет кидать каждый второй.

Кивнув, я приложила Эдуарда к груди. Первый месяц я решила кормить его сама, без всяких кормилиц. Пока Авелина оправлялась от родов, Клименсией занимались мы с Элеонорой Баррет, и полученные навыки мне сейчас сильно пригодились. По крайней мере, своего ребёнка я не боялась и знала, как его правильно держать и пеленать.

Настрой Лайонела мне нравился. Нравилось, что его апатия, паранойя и самобичевание сошли на нет. Он был королём, истинным королём, и никто не мог забрать у него это право. Он ждал бунта дворян и горожан на протяжении четырёх месяцев, но бунт не случился. Возможно, потому что принц Льюис так не попал в Элиадор, но лично мне куда более разумной казалась другая версия. Люди сами выбрали Лайонела. И их больше не интересовала его родословная. В королевстве был мир и покой, еды и одежды хватало всем, эпидемии страшных, непонятно откуда взявшихся заболеваний не свирепствовали, урожай зерна сняли богатый‚ а в лесу больше никто не убивал и не грабил. Небеса благоволили Лайонелу, они послали нам здорового сына, и через год или два я надеялась родить ещё одного. Люди успокоились и приняли своего короля. Короля, который навёл в стране порядок и отремонтировал дороги, короля, который выиграл войну, почти не пролив крови своих поданных, короля, который после заключения мира снизил налоги и раздал угощения в день рождения своего первенца. Им не нужен был кот в мешке. Им не нужен был король-трус, вечно убегающий и заменяющий себя двойниками, поэтому они и не последовали за принцем Льюисом.

Выкрики того человека были провокацией. Скорее всего, ему заплатили. Он намеревался взбудоражить толпу и жаждал вывести из себя Лайонела. Очевидно, это устроил Карлайл и его сообщники. Наверняка, он ждал, что Лайонел с пеной у рта побежит за тем человеком и обезглавит на глазах у людей собственным мечом. Вот тогда бы они действительно могли взбунтоваться. Но мой муж оказался умнее. Он приговорил оскорбившего его человека к отрубанию обеих рук, но, как только палач взмахнул топором, дал отмашку прекратить. Мужчина упал без чувств, а когда пришёл в себя, рыдая от счастья, целовал сапоги своего короля и просил прощения.

Элеонора Баррет с Матильдой Дарвинг в Персвиль не поехала. Она осталась со мной и Эдуардом.

Зато с Матильдой посчитала нужным уехать Авелина. Во время моего заточения в родильных покоях

Матильда и Авелина сильно сдружились. Две молодые матери быстро нашли общий язык, и вдова Стэнли Риверса стала часто наведываться в лесной домик. Знакомство этих женщин произошло ещё в день турнира, когда я прятала Авелину под золотой вуалью и выдавала за дальнюю родственницу своего отца. Матильда не была ни чопорной, ни высокомерной, поэтому в её обществе Авелина не чувствовала себя ущемлённой или униженной.

— Уверена? — спросила я, когда она пришла попрощаться и принесла для Эдуарда вышитое шёлком одеяние. Шила Авелина из рук вон плохо, а вышивала ещё хуже, что мне безумно в ней нравилось.

Меньше напоминаний о Марии Дегур, с которой первое время я без конца её сравнивала.

— Уверена, — произнесла она.

Прищёлкнув языком, я упала в кресло. Честно говоря, отпускала я их с тяжёлым сердцем.

Клеменсия обладала страшным даром, но я надеялась, что, живя в любви, достатке и покое, она не станет применять его забавы ради. Возможно, в таких условиях он и не разовьётся в ней в полной мере, а пока мать будет учить её заваривать травы и лечить бедных.

— Может, через несколько лет и ты, и Матильда снова выйдете замуж.

— Я вряд ли. — Авелина чуть заметно повела подбородком. Задним числом я устроила её венчание с Енохом, чтобы Клименсия не имела статус незаконнорожденной, поэтому для всех Авелина была официальной вдовой. — Женщинам нашего рода не суждено быть счастливыми. Мы приносим своим мужчинам только смерть. Енох не был отцом Клименсии, но и он умер. И её отец тоже не проживёт долго. Однако, — она вдруг повеселела и схватила меня за руку, — вчера во сне я видела, каким станет твой Эдуард. Хочешь, покажу?

И Авелина потащила меня к центральной лестнице на третий этаж к галерее портретов. Там она ткнула в молодого голубоглазого юношу в короне и от радости принялась приплясывать на месте.

— Вот.

— Ты хочешь сказать, что он станет таким же великим, как король Леонард?

— Этого я не знаю. Но внешне он будет вылитый парень с портрета.

Я всплеснула руками и прямиком направилась к Лайонелу. Сердце моё стучало, стук отдавался в ушах. Мне не терпелось поделиться с мужем радостной новостью.

— Став взрослым, Эдуард будет очень похож на короля Леонарда, — воскликнула я, вбежав в его кабинет. — На самом деле сходство и сейчас заметно.

И мы рука об руку отправились рассматривать семейные портреты.

— Ты понимаешь, что это значит? — смеялась я и совсем как Авелина пританцовывала на месте от радости. — Больше никто не посмеет усомниться в твоей родословной! В твоих жилах течёт кровь короля Леонарда, и твой трон больше никто не посмеет оспорить.

* Клеменсия — имя латинского происхождения, означает «милосердный, мягкий».