Глава 26

Даша

Все это – чересчур. Мысли о сыне, об отце, о том, что в момент, когда я была им сильнее всего нужна, я не оказалась рядом ни с одним из них. И Андрей… Молчаливый, мрачный, пугающий. За час езды до аэропорта взял себя в руки, отстранился. От него больше не искрит, но, может быть, эта тихая и холодная ярость для меня даже хуже. Он превосходный стратег – такого Миллера, собранного и расчетливого, я не переиграю.

Хотя… Разве у меня был хоть один шанс? С тех пор, как я увидела разъяренного Андрея на пороге своей квартиры, я все поняла – моя жизнь и жизнь моего сына уже не будет прежней.

– Я не хотела, чтобы ты узнал о Руслане так… – говорю тихо, устав от изматывающей тишины.

– Понимаю, – отвечает он сухо. – Ты хотела, чтобы я никогда о нем не узнал.

– Это не так, – я не оправдываюсь, но звучит так, будто бы делаю именно это. – Просто… Сейчас было не время. Я не хотела, чтобы ты перенес свою неприязнь ко мне и к моему отцу на ни в чем неповинного ребенка.

– Сейчас было не время, – эхом зеркалит Андрей голосом, в котором отчетливо звучит ярость. – Соглашусь. Ты должна была сказать мне о своей беременности четыре года назад! И я никогда не прощу тебе, что ты отняла у меня три с лишним года жизни моего сына. Ребенок – не орудие мести. К сожалению, в твоих руках он им стал.

Не отдавая отчет в своих действиях, я стискиваю пальцы в кулаки. Ногти впиваются в нежную кожу ладоней, оставляя на ней кровавые лунки. Я… Я просто не знаю. Ничего не знаю и ни в чем не уверена.

Четыре года назад, когда я поняла, что жду ребенка, я думала, что Андрею с его насыщенной личной жизнью он будет не нужен. У меня никогда не было цели скрывать Руслана. И я никогда не собиралась использовать ребенка как орудие мести, что бы там ни думал его отец.

К горлу подкатывает горький ком, который мне никак не удается проглотить. Я отворачиваюсь к окну, невидящим взглядом смотрю на убегающий вдаль город. Сейчас я больше всего волнуюсь за здоровье сына, но теперь, когда я знаю, как ко всему относится Миллер, где-то на задворках сознания настойчиво пульсирует мысль, что самое сложное для меня только-только начинается.

На парковке в аэропорту нас встречает водитель, который забирает у Миллера машину, а ему передает загранпаспорт и небольшую дорожную сумку. Я не удивлена – Андрей не позволил мне ехать на такси, а как только сел за руль, сразу же начал звонить и отдавать приказы. Собрать для него вещи. Привезти документы. Забрать авто. Он не упустил ни одной детали даже на фоне стресса. А в том, что он все еще не до конца пришел в себя после известия о том, что является отцом трехлетнего мальчика, явственно говорили мне детали – побелевшие костяшки пальцев на руках, которые сжимали руль, и красные пятна на щеках на фоне несвойственной ему бледности.

На стойке регистрации, куда мы подходим с Миллером, он не спрашивая меня просит сотрудницу авиакомпании сделать апгрейд моего билета до бизнес-класса. В ответ на мою попытку возразить пронзает меня таким уничижающим взглядом, что я замолкаю. Если ему нравится бросать деньги направо и налево – это его личное дело. Я же, хоть и проведу полет в относительном комфорте, теперь точно не смогу избавиться от удушающего присутствия Миллера. Места в бизнес-классе, судя по посадочным талонам, у нас рядом.

Когда мы проходим предполетный досмотр в чистую зону, я внезапно ловлю себя на дежавю. Все это уже было когда-то… Заграничная поездка с Андреем. Как же сильно отличаются обстоятельства того нашего полета в Вену и то, почему мы оказались вместе сейчас.

– Дашуль, температура немного спала, – сообщает мне мама, когда мы с Миллером коротаем время до полета в бизнес-зале. – Доктор сказал, что это хороший знак.

– Что Руслан сейчас делает? – произношу с облегчением. – Дашь ему трубку?

– Он спит. Малышу нужно отдыхать, – поясняет мама. – Он совершенно вымотался. И от еды отказывается. Врач сказал давать ему много жидкости, а с едой не настаивать.

– Хорошо, мам. Я вылетаю через пятьдесят минут. К вечеру буду дома.

– Мы ждём тебя, Дашуль, – голос мамы теплый и мягкий. Появление внука, конечно, здорово ее поменяло. Я даже не рассчитывала, что мы с ней сможем быть настолько близки, насколько близки сейчас. – Русик обрадуется, когда проснется и я скажу ему, что мама в пути.

– Мам… – я замолкаю, ощутив на себе внимательный взгляд Миллера. Секунду назад хотела признаться, что приеду не одна, но сейчас слова просто застряли в горле. Я не знаю, как это сделать. Я просто не знаю. – До вечера.

Когда я сбрасываю вызов и убираю телефон в сумочку, я замечаю, как сильно дрожат мои руки. Господи, да возьми ты себя в руки, Немцова! Не съест же тебя этот мужчина в самом деле.

– Как он? – Андрей задает вопрос спокойно, но я снова ощущаю в его тоне сталь.

– Температура спала. Он спит.

– Хорошо, – и снова неловкая пауза.

– Знаешь, Андрей… – я делаю глубокий вдох. – Руслан ослаб из-за болезни. Будет лучше, если мы ненадолго отложим вашу с ним встречу.

– Для кого лучше? Для тебя? – спрашивает он грубовато. – Я еду, чтобы увидеть своего сына. Свои планы на полпути я не меняю.

– Я понимаю, что ты злишься…

– Неужели? – он саркастически усмехается.

– … Но сейчас разговор не о тебе и не обо мне. Руслан серьезно заболел. Для него лишние потрясения сейчас ни к чему. Дай ему время окрепнуть.

– Ты что же думаешь, что я с порога вывалю больному ребенку, что его мать – лживая стерва, которая лишила его отца? – цедит Миллер, рефлекторно сжимая пальцы, и меня не отпускает мысль, что этими самыми пальцами он бы сейчас с удовольствием меня придушил. – Я просто хочу увидеть его. И это случится сегодня, как бы ты ни хотела и дальше прятать от меня мальчика. По твоей вине я уже потерял достаточно времени. Больше не потеряю ни секунды.

В самолете я сажусь у окна и сразу отворачиваюсь. Несмотря на просторное кресло в бизнес-классе мне тесно. Вопреки кондиционируемому воздуху – душно. Присутствие Андрея на все накладывает свой отпечаток. За четыре года я почти убедила себя, что его влияние на меня в прошлом, а теперь сижу и не знаю, как дышать с ним одним воздухом.

– Желаете что-нибудь выпить? – вежливо интересуется стюардесса.

Я отрицательно качаю головой.

– Принесите ей бокал вина, – вклинивается в разговор Миллер, а когда девушка отходит, невозмутимо встречает мой негодующий взгляд.

– Тебе надо расслабиться, – бросает самоуверенно. – Иначе ты просто лопнешь от напряжения.

Ему легко говорить, думаю я раздраженно. У него, конечно, таких проблем нет.

Наверное, было глупо с моей стороны соглашаться, но после выпитого бокала вина я, действительно, немного расслабляюсь. В полете мне даже удается задремать, компенсируя бессонную ночь и треволнения дня. Но стоит мне через время открыть глаза и увидеть, что Андрей с задумчивым видом на меня смотрит, я снова ощущаю всю гамму эмоций – волнение, страх, напряжение. И, к моему ужасу, напряжение не только эмоциональное, но и вполне отчетливое сексуальное.

Господи, есть ли у меня вообще гордость? После того, как он поступил со мной четыре года назад, я все еще откликаюсь на него как на мужчину…

– Расскажи мне, как вы жили все это время, – его слова застают меня врасплох, и я судорожно втягиваю в легкие воздух. Создается впечатление, что Андрей вынашивал в себе этот вопрос все время, пока я спала. И ответ на него, я чувствую это, для него очень важен.

– Мы… Мы жили хорошо, – выдавливаю нервно. – Ты наверняка уже многое знаешь.

– Лишь сухие факты. Даты. Места. Я хочу знать другое.

– Что именно?

– Мой сын, – он сглатывает. Очевидно, все это тоже для него непросто. – Какой он?

– Он замечательный, – при мысли о Руслане, на моих губах возникает неконтролируемая улыбка. – Смышленый, любознательный, подвижный. Обожает плавать и рисовать. И бредит конструкторами Лего.

– Страсть к рисованию – это у него, наверное, от моего отца, – тихо произносит Андрей. – От его деда.

– Я думала об этом, – признаюсь я. – Вспоминала акварели в твоем загородном доме. В нашей семье никто не обладает сколько-нибудь выдающимися талантами в творчестве, а Руслан для своего возраста действительно очень хорошо рисует. Я водила его на занятия. Преподаватель очень его хвалила.

С минуту мы молчим, но я подсознательно чувствую, что это еще не конец беседы.

– Ты сказала, что не собиралась скрывать от меня ребенка. Почему тогда в его свидетельстве о рождения стоит чужое отчество?

– Я… – вообщем-то, я ожидала этого вопроса, но, как всегда случается с Миллером, снова тушуюсь. – Так вышло.

– Так не могло просто выйти! – раздраженно говорит Андрей, хмуря брови. – Такие данные от балды не вносят.

– Понимаешь… – я перевожу дыхание, заставляю себя прямо встретить его взгляд. – О том, что Руслан – твой сын не знал не только ты. Мой отец… Ему я тоже не призналась.

На одно короткое мгновение на лице Миллера появляется растерянность, но он быстро прячет ее за привычным непроницаемым фасадом.

– Почему же?

– Потому что я не хотела, чтобы ребенок стал орудием мести в его руках, – говорю тихо, повторяя сказанные им самим ранее слова, а потом просто пожимаю плечами: – Тогда было проще не говорить. И я выбрала для отца безопасное неведение. Можешь считать меня трусихой.

– Я… – начинает Андрей, но договорить фразу не успевает. Самолет начинает мелко трястись. Вспыхивает значок «Пристегните ремни», командир повторяет просьбу по громкой связи, сообщая, что мы попали в зону турбулентности.

Я закрываю глаза. Впиваюсь пальцами в подлокотники кресла. Стараюсь дышать носом. За свою жизнь я летала бессметное количество раз, но так и не избавилась от суеверного страха перед турбулентностью.

Внезапно я ощущаю, как моим похолодевшим пальцам становится тепло. Приподнимаю веки, смотрю, как крупная ладонь Миллера скрыла под собой мою.

– Ты побледнела. Не знал, что ты боишься летать, – говорит он мягко. Не смеется, нет. Даже не злорадствует. Просто констатирует факт.

– Я не боюсь, – шепчу я, чувствуя давно забытое тепло в грудной клетке. – Просто не люблю турбулентность.

– В прошлую нашу поездку я не заметил этого.

– В прошлую нашу поездку мы летели тихо и спокойно. Даже на посадке почти не трясло, – возражаю я.

– Я мог бы сказать тебе, что турбулентность в воздухе, это как ямы на дороге, – голос Андрея мягкий, а его указательный палец нарочито медленно поглаживает тыльную сторону моей ладони, даря странное успокоение. – Неприятно, но неопасно. Но ты наверняка это знаешь.

Самолет снова сильно болтает, у меня вырывается судорожный всхлип, и я тут же прикусываю губу.

– Вот оно как, Дарья Игоревна, – теперь я различаю в голосе Миллера дружелюбную иронию, а его пальцы неожиданно переплетаются с моими. – Буду теперь знать, что для того, чтобы вы стали покладистой и кроткой, вас нужно сажать в самолет.

Несмотря на то, что мне все еще очень страшно, я не удерживаюсь от короткого смешка. И это странным образом разряжает напряженную обстановку между нами. На это короткое мгновение мы больше не враги. Пусть и не друзья. Но Андрей хотя бы не смотрит на меня с ненавистью и злобой. Наоборот – в глубине его глаз я вижу искорку тепла, которую даже не ожидала еще хоть раз там увидеть.