Глава 9. Тень прошлого

Неделя прошла в ледяном чистилище. Он был подчеркнуто корректен, невыносимо холоден и абсолютно недоступен. Все поручения — через секретаршу. Взгляд — сквозь меня, как сквозь стекло. Он выстроил фортификацию из формальностей, и штурмовать ее у меня не было ни сил, ни права.

Я пыталась утопиться в работе, но мысли постоянно возвращались к тому вечеру. К его рукам на моей коже. К его губам. К его глазам, полным ужаса от собственной потери контроля. Что он так боялся в себе?

Ответ пришел с неожиданной стороны.

В пятницу, когда я задержалась, чтобы доделать тот самый квартальный отчет, в офис пришла пожилая уборщица, Мария Ивановна. Она работала в здании со дня его открытия и знала все сплетни. Обычно мы лишь кивали друг другу, но в тот вечер она, протирая пыль с моего стола, вдруг сказала:

— Тяжело вам, девонька, с ним, да?

Я вздрогнула, оторвавшись от экрана.

— С кем?

— С Вороновым-то, — она кивнула в сторону его кабинета. — Вижу я, как он с людьми обращается. Отстраненный. Как отец его покойный.

Меня будто током ударило. Я почти ничего не знала о его семье.

— Его отец?

Мария Ивановна оглянулась, хотя вокруг никого не было, и понизила голос:

— Андрей Воронов. Та еще была фигура. Бизнесмен старой закалки. Жесткий, беспощадный. Говорят, семью свою в ежовых рукавицах держал. Жену, говорят, до нервного срыва довел. А сына… — она покачала головой. — Максим-то маленький все пытался отцу угодить. А тот только критиковал. Никогда не похвалит. Я тут еще в старом здании работала, когда он мальчишкой после школы в офис к отцу приходил. Сидит в углу, уроки делает, а сам на отца смотрит, как на бога. И не дождется ни ласкового слова.

У меня сжалось сердце. Я представила мальчика с темными волосами и серьезными серыми глазами, жаждущего одобрения, которого никогда не получит.

— А что с его матерью?

— Умерла рано. От болезни. А может, от жизни, — вздохнула Мария Ивановна. — А потом, года четыре назад, и старик Воронов умер. Инфаркт. Максим компанию принял. И знаете что? Стал точь-в-точь как отец. Еще жестче, еще холоднее. Будто боится хоть каплю слабости показать. Будто доказывает тому, в гробу лежащему, что он достоин.

Она взяла свою тележку с уборочным инвентарем.

— Вы не принимайте близко к сердцу, милая. У него душа, поди, болит, да выхода боли той нет. Вот и леденит все вокруг.

Она ушла, оставив меня с новой, тяжелой правдой. Его холод, его контроль, его страх близости — все это были не просто черты характера. Это была броня. Выкованная в детстве, закаленная годами борьбы за любовь, которую так и не дали.

Теперь его отчаяние в ту ночь обрело новый, страшный смысл. Он боялся не меня. Он боялся стать таким, как его отец. Боялся причинить боль тому, к кому испытывал чувства.

В понедельник я смотрела на него уже другими глазами. Когда он отдавал очередное безапелляционное распоряжение, я видела не тирана, а испуганного мальчика, который научился выживать, только будучи самым сильным, самым непробиваемым.

Это понимание не облегчало боль от его отстраненности, но добавляло ей горечи. И еще — опасной надежды. Если его стены были построены на страхе, значит, их можно было разрушить. Не штурмом, а… чем-то иным.

Судьба, впрочем, решила действовать быстрее.