Глава 8. Правила сгорели

Когда сознание вернулось ко мне, первым, что я ощутила, был холод паркетного пола под спиной и тяжесть его тела, прикрывающего меня от мира. Его дыхание было горячим у моего уха, прерывистым. Мои руки все еще сжимали складки его смятой рубашки.

Мы лежали молча. Гул офиса, тиканье часов на стене — все вернулось, но звучало теперь приглушенно, как из другого измерения.

Он первым пошевелился. Медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, он отстранился, поднялся на колени, а затем встал, отвернувшись от меня. Его спина была напряжена, плечи подняты. Он поправил рубашку, провел рукой по волосам, пытаясь вернуть им порядок. Каждое движение было резким, отрывистым.

Я осталась лежать, чувствуя себя невероятно уязвимой и оголенной. Моя юбка была задрана, блузка расстегнута. Я медленно села, пытаясь привести себя в порядок дрожащими руками. Стыд накрыл меня горячей волной. Что мы наделали? Здесь, в его офисе, на полу…

— Встаньте, — его голос прозвучал хрипло, но уже с привычной командной интонацией. Он все еще не смотрел на меня.

Я поднялась, едва держась на ногах, и застегнула блузку. Молчание стало невыносимым.

— Максим… — начала я, не зная, что сказать.

— Не надо, — резко оборвал он. — Ничего не надо говорить.

Он наконец повернулся. Его лицо было бледным, глаза темными, почти черными от расширенных зрачков. В них не было ни удовлетворения, ни нежности. Была катастрофа. И вина.

— Это… этого не должно было случиться.

— Но оно случилось, — прошептала я.

— И это ошибка, — сказал он твердо, как будто пытаясь убедить себя. — Моя ошибка. Я нарушил… все.

Он подошел к своему столу, оперся на него ладонями, опустив голову. Я видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью.

— Уходите, Катя. Пожалуйста. Просто уходите.

Это «пожалуйста» ранило больше, чем если бы он приказал. В нем звучала беспомощность, которую я никогда не слышала в его голосе.

— А завтра? — спросила я, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Завтра… — он выпрямился, но не обернулся. — Завтра вы приходите на работу. И мы делаем вид, что ничего не было. Мы возвращаемся к правилам. К контракту.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — вырвалось у меня. Я назвала его «ты». Впервые.

Он резко обернулся. Его лицо исказила гримаса боли.

— Это должно быть возможно! Иначе… иначе я буду вынужден вас уволить. Ради вашего же блага.

Увольнение. После этого. После того, как он прикоснулся ко мне так, как будто я была ему жизненно необходима. Это было жестоко. Бесчеловечно.

— Ты так легко можешь это сделать? Стереть все, как ошибку в отчете?

— Это не легко! — крикнул он, и голос его сорвался, выдав всю накопленную ярость и отчаяние. — Черт возьми, Катя, ты думаешь, мне все равно? Ты думаешь, я каждый день целую своих ассистенток на полу в офисе?

Он замолчал, снова отвернулся, пытаясь взять себя в руки.

— Именно потому, что мне не все равно, — сказал он уже тише, сдавленно, — мы должны остановиться. Пока не стало слишком поздно. Пока я не… не разрушил тебя.

В его словах прозвучала такая глубокая, застарелая боль, что мне стало страшно не за себя, а за него. Что-то в его прошлом заставляло его так бояться близости. Так бояться себя.

— Что ты хочешь сказать? — осторожно спросила я.

Он покачал головой.

— Ничего. Просто… уходи. Сейчас. Пожалуйста.

Я поняла, что больше ничего не добьюсь. Не сегодня. Я взяла свою сумку, поправила юбку. Уходя, я остановилась у двери.

— Я не сожалею, — сказала я четко, глядя на его спину. — Ошибка или нет, я не сожалею.

Он не ответил. Не обернулся.

Я вышла в пустой, темный коридор. Лифт ехал медленно. В отражении зеркальных стен я видела свое лицо — раскрасневшееся, с опухшими губами, с глазами, полными смятения. Я трогала губы пальцами, вспоминая его поцелуи. Страсть была огненной, всепоглощающей. Но послевкусие было горьким. От его отчаяния. От его страха.

Дома я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения. Но они въелись под кожу. Я легла в постель, но сон не шел. Перед глазами стоял он — сначала неистовый, властный, а потом сломленный, полный вины.

Он боялся не контракта. Он боялся себя. И это было самой опасной тайной из всех.

На следующий день я пришла на работу ровно в восемь. Сердце бешено колотилось, когда я подходила к своему столу. Его кабинет был пуст. Чашка с кофе, которую я по привычке приготовила, стояла нетронутой.

Он появился только в десять, в сопровождении двух мужчин в строгих костюмах. Он прошел, не глядя в мою сторону, и закрыл дверь. Жалюзи опустились.

Весь день мы не пересеклись. Поручения приходили через секретаршу. Он будто вычеркнул меня из своего поля зрения.

К концу дня я не выдержала. Написала ему в чат:

«Нам нужно поговорить.»

Ответ пришел через час:

«М.А. Воронов: Не о чем. Выполняйте свою работу.»

Это было хуже, чем крик. Это было игнорирование. Стирание.

Я собралась уходить, когда его дверь наконец открылась. Он вышел, уже в пальто. Увидев меня, замедлил шаг. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, как удар хлыста, и снова стал пустым.

— Екатерина, завтра подготовьте отчет по квартальным расходам. К 10 утра.

— Максим…

— Максим Андреевич, — жестко поправил он. — В офисе. Всегда. Не забывайте об этом.

Он развернулся и ушел. Я осталась стоять, чувствуя, как ледяная пустота заполняет меня изнутри.

Он решил. Он выбрал правила. Контракт. Одиночество. И отгородился от меня новой, еще более высокой стеной.

Но я видела трещину в этой стене. Видела боль в его глазах. И знала одно — то, что вспыхнуло между нами, нельзя погасить приказом. Оно будет тлеть. И рано или поздно снова вырвется наружу.

Вопрос был только в том, что оно сожжет, когда вырвется.