Глава 7. Возвращение и стена молчания

Обратный перелет был самым неловким опытом в моей жизни. Мы сидели в тех же креслах, но теперь между нами лежала невидимая стена из несказанных слов и несовершенного поступка. Он уткнулся в документы, ни разу не взглянув в мою сторону. Я притворялась спящей, глядя сквозь прищуренные веки на его профиль, жесткий и отстраненный.

В аэропорту его ждала другая машина с водителем. Он сел вперед, я — на заднее сиденье. Молчание было оглушительным.

Когда мы подъехали к моему дому, он даже не обернулся.

— Завтра в восемь. Не опаздывайте, — бросил он в пространство.

— Шарф… — начала я, снимая с шеи мягкую ткань, все еще пахнущую им.

— Выбросьте, — отрезал он, и в его голосе прозвучала металлическая нотка. — Или отдайте в химчистку. Мне все равно.

Эти слова ударили больнее, чем если бы он кричал. Я выскочила из машины, не прощаясь, и почти бегом бросилась в подъезд. В лифте я прижала шарф к лицу, вдыхая знакомый запах, и почувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Глупо. Непрофессионально. Невыносимо.

Дома я не стала его выбрасывать. Аккуратно свернула и убрала в дальний угол шкафа, как улику.

На следующий день в офисе он вел себя так, будто ничего не произошло. Более того, он был холоднее и требовательнее, чем когда-либо. Каждая моя ошибка, даже малейшая опечатка, встречалась ледяным взглядом и безжалостным замечанием. Он отменил все наши личные встречи, общаясь только через чат или секретаршу. Я стала для него снова невидимкой. Хуже того — раздражающим фактором, который нужно терпеть.

Это было пыткой. После того «почти» на набережной, после взгляда, полного немого вопроса, это равнодушие резало по живому. Я злилась на него. Злилась на себя. И отчаянно пыталась понять, что же изменилось.

Ответ пришел через три дня, в пятницу. И принесла его, конечно же, Алиса Соколова.

Она вошла, как всегда, ухоженная до последней пряди, с кожаной папкой и видом хозяйки территории.

— Катя, да? — спросила она сладким голосом, в котором звенели стальные лезвия.

— Екатерина, — поправила я, поднимая на нее глаза.

— Катя, — повторила она, как бы делая одолжение. — Максим внутри?

— Максим Андреевич на совещании. Вернется через двадцать минут.

— Отлично. Я подожду у него. — Она сделала шаг к двери, потом обернулась. — Ах, да. Спасибо за пионы. Очаровательные. Хотя, знаешь, мне больше нравятся те, что выбирает лично Максим. Он чувствует оттенки.

Она улыбнулась мне ядовито-сладкой улыбкой и скрылась в его кабинете, оставив дверь приоткрытой. Через минуту я услышала ее смех. Звонкий, уверенный. И потом — его голос. Тихий, но отчетливый. Он что-то сказал, и она снова рассмеялась.

Меня затопила волна такой яростной, бессильной ревности, что я едва не сломала карандаш в руках. Он смеется с ней. Со мной он только кричит или молчит. А с ней…

Я встала и направилась к кухне, чтобы налить воды. Мне нужно было успокоиться. Проходя мимо его кабинета, я невольно бросила взгляд внутрь.

Они стояли у окна. Алиса положила руку ему на предплечье, говоря что-то, глядя ему в глаза. Он не отстранялся. Он слушал, слегка склонив голову. В его позе не было той напряженности, которая всегда возникала, когда рядом была я.

Это зрелище стало последней каплей. Я отвернулась и почти бегом ушла на кухню, опершись о стойку и пытаясь перевести дыхание.

«Он твой босс. У него есть жизнь. У него есть Алиса, или кто она там ему. У тебя есть контракт. Забудь. Просто забудь».

Но забыть не получалось. Его образ — на набережной, с развевающимися на ветру волосами, с теплым взглядом — врезался в память намертво.

Когда я вернулась, Алисы уже не было. Воронов сидел за своим столом, его лицо было непроницаемым. Он вызвал меня через чат.

Я вошла, приготовившись к очередному выговору.

— Файлы по сделке в Шанхае, — сказал он, не глядя на меня. — Нужно перевести и отправить к вечеру.

— Хорошо.

— И… — он наконец поднял глаза. В них не было ни тепла, ни даже привычного холода. Была пустота. — В следующий раз, когда придет Соколова, предлагайте ей чай. Зеленый. Без сахара. Она это ценит.

Это было ударом ниже пояса. Намеренным и точным.

— Вы хотите, чтобы я прислуживала вашей подруге? — вырвалось у меня, голос задрожал.

— Я хочу, чтобы вы выполняли свои обязанности, — ровно ответил он. — К которым относится и создание комфортной атмосферы для деловых партнеров. Алиса — важный партнер. Вы поняли?

Деловой партнер. Конечно. Тот, кого можно касаться. С кем можно смеяться.

— Все понятно, — прошептала я. — Можно идти?

— Да.

Я вышла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он строил стену. Кирпичик за кирпичиком. И самым болезненным кирпичом была она — Алиса с ее пионами и зеленым чаем.

В тот вечер я задержалась допоздна, пытаясь закончить перевод. Офис опустел. В тишине было слышно только жужжание компьютера и стук моего сердца.

Вдруг я услышала шаги. Тяжелые, мужские. Он вышел из своего кабинета, уже в пальто. Увидев меня, остановился.

— Вы все еще здесь?

— Да. Почти закончила.

— Бросьте. Закончите завтра.

— Я доделаю сейчас, — упрямо сказала я, не поднимая головы. — Чтобы не подводить важных партнеров.

Я почувствовала, как он приблизился. Остановился прямо перед моим столом.

— Вы что-то хотите сказать? — его голос был тихим, опасным.

Я подняла на него глаза. Все, что копилось неделю, вырвалось наружу.

— Да! Я хочу сказать, что это нечестно! Вы… вы ведете себя как…

— Как что? — он перебил, наклонившись так, что наши лица оказались на одном уровне. — Как начальник? Я им и являюсь. Или вы успели забыть?

— Я ничего не забыла! — вскочила я с кресла. Мы стояли теперь почти вплотную, разделенные только краем стола. — Но после Петербурга… после…

— После ничего не было, — жестко пресек он. — Абсолютно ничего. И не будет. Вы что, вообразили себе сказку? Девушка покоряет неприступного босса? Забудьте. Это не про нас.

Его слова резали, как нож. Но еще больнее было видеть в его глазах не просто гнев, а… предостережение. Почти страх.

— Почему? — выдохнула я, уже не в силах сдерживаться. — Потому что я ваша сотрудница? Или потому что я не Алиса Соколова с ее правильными связями и пионами?

Его лицо исказилось от какого-то темного чувства. Он резко выпрямился.

— Замолчите.

— Нет! Вы почти поцеловали меня! Вы смотрели на меня так, будто…

— Я сказал, замолчите! — он ударил ладонью по столу так, что задребезжала чашка с карандашами. Он дышал тяжело, его грудная клетка вздымалась. Взгляд пылал. Но это был не гнев. Это была агония. — Вы не понимаете, во что играете. Вы не знаете, что со мной бывает, когда я… теряю контроль. Вы не хотите этого.

— А если я хочу? — прошептала я, и сама испугалась своей смелости.

Он замер. Все его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. Он шагнул вперед, обходя стол, и оказался так близко, что я почувствовала зной, исходящий от него.

— Вы не знаете, чего просите, — проговорил он хрипло, почти беззвучно. Его глаза метались по моему лицу, останавливаясь на губах. — Контракт… правила… они существуют не просто так. Они… защищают. В первую очередь — вас. От меня.

— Я не нуждаюсь в такой защите, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, чувствуя, как все внутри трепещет от страха и желания.

Он издал какой-то сдавленный звук, похожий на стон. И затем его руки вцепились в мои плечи. Не грубо, но с такой силой, что не оставалось сомнений — сопротивляться бесполезно.

— Последний раз, Катя, — прошептал он, и мое имя на его губах прозвучало как заклинание. — Уходи. Сейчас. Пока не стало поздно.

Но я не ушла. Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под моими пальцами была горячей, напряженной. Он вздрогнул, как от удара током.

Его губы нашли мои с такой стремительной, поглощающей силой, что у меня перехватило дыхание. Это был не поцелуй. Это было заявление. Властное, отчаянное, лишенное всякой нежности. Его руки скользнули с моих плеч на спину, прижимая меня к себе так плотно, что я чувствовала каждый мускул его тела через тонкую ткань блузки. Я ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его волосы, в складки его пиджака, боясь, что если отпущу, это окажется сном.

— Черт, Катя, — выдохнул он мне в ключицу, и этот хриплый, сорванный голос прозвучал лучшей музыкой.

Его ладонь скользнула под юбку, вверх по бедру. Я выгнулась ему навстречу, теряя последние остатки стыда и разума. Где-то на задворках сознания билась мысль о стеклянных стенах, о том, что нас могут увидеть, но когда его пальцы коснулись кружева, все исчезло.

Он подхватил меня под ягодицы, рывком усаживая на край стола, разметав в стороны бумаги, папки, ручки. Я обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, чувствуя сквозь тонкую ткань напряжение его тела.

— Я не буду нежным.

— А я и не просила, — выдохнула я в ответ, прикусывая его нижнюю губу.

Этого хватило. Контроль, который он удерживал стальной волей все эти недели, лопнул. Он сдвинул кружево моих трусиков в сторону, и его пальцы, наконец, коснулись самой чувствительной точки. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его затылок, прижимая его рот к своему, чтобы заглушить этот крик. Мир сузился до его губ на моих, его пальцев во мне, его твердого тела, зажатого между моих бедер.

Потом — миг невесомости, и холод паркета спиной. Он опустился на колени, разводя мои ноги шире, и его губы заменили пальцы. Я закусила костяшки, чтобы не закричать, выгибаясь дугой, ловя ртом воздух, который вдруг стал густым, как сироп. А когда я была уже на грани, готовая рассыпаться на атомы, он поднялся, нависая надо мной, и одним толчком вошел в меня. Глубоко, полностью, стирая все границы между «он» и «я».

Время исчезло. Остался только ритм его движений, его прерывистое дыхание у моего уха, и мои ногти, впивающиеся в его спину. Мы падали в эту пропасть вместе, и дна не было видно.