Глава 11. Огонь и лед

Стройплощадка жилого комплекса «Высоты Воронова» напоминала растревоженный муравейник. Мигалки машин скорой помощи и полиции отбрасывали тревожные блики на серый бетон недостроенных корпусов. В воздухе висела пыль, напряжение и гул голосов.

Воронов вышел из машины, не дожидаясь, когда водитель откроет дверь. Его появление действовало как удар хлыста — шум мгновенно стих, люди расступились. Он шел быстрым, уверенным шагом к группе людей в касках и белых рубашках — руководству подрядной организации и своим менеджерам проекта. Я едва поспевала за ним, чувствуя на себе любопытные и осуждающие взгляды.

— Что случилось? — его голос перекрыл все остальные звуки.

— Максим Андреевич, — заговорил седой мужчина с лицом, искаженным беспокойством. — Падение с лесов на третьем этаже. Один рабочий. Сознание не терял, но подозрение на перелом позвоночника. Увезли в НИИ Склифосовского.

— Причины?

— Предварительно — нарушение техники безопасности. Не был пристегнут. Но, Максим Андреевич, это…

— Я не интересуюсь «но», — холодно оборвал Воронов. — Кто ответственный за этот участок? Где мастер? Где инженер по ТБ?

Его вопросы сыпались как пули. Он требовал имен, отчетов, схем. Он был в своей стихии — кризисной, жесткой, безэмоциональной. Но я видела, как напряжена его челюсть, как бешено бьется пульс на шее. Он взял на себя весь груз ответственности, и он давил.

Ко мне подошла взволнованная девушка из PR-отдела.

— Екатерина, пресса уже тут. Журналисты с «Делового взгляда» и «РБК». Они хотят комментарий от Воронова. И… — она понизила голос, — кто-то уже умудрился выложить в телеграм-канал фото пострадавшего и кричащий заголовок «Жадность Воронова стоила человеку здоровья?».

— Господи, — выдохнула я. — Отвезите журналистов в офис-вагончик. Скажите, что Максим Андреевич даст комментарий после того, как разберется в ситуации. Никаких «нет комментариев», это вызовет еще больше подозрений. Предложите им кофе, подключите к Wi-Fi. И найдите того, кто выложил фото. Быстро.

Девушка кивнула и бросилась выполнять. Я почувствовала странное спокойствие. Паника отступила, уступив место четкому, почти машинному алгоритму действий. Я стала его тылом. Тем, чем и должна была быть.

Воронов, закончив разбор с инженерами, обернулся, ища меня взглядом. Я подошла.

— Пресса в вагончике. Ждет комментария. В телеграме уже всплыло фото и обвинения в халатности.

— Идиоты, — прошипел он. — Хорошо. Идем. Ты будешь со мной.

— Максим, — я впервые назвала его по имени здесь, при всех, но сейчас это казалось уместным. — Нужно не просто дать комментарий. Нужно показать, что вы контролируете ситуацию. Что компания берет на себя всю ответственность и помощь пострадавшему и его семье. Нужен человеческий подход, а не просто отписка.

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты права. Поступим так. Дай мне минуту.

Он отошел в сторону, чтобы сделать несколько звонков. Я слышала отрывки: «…лучшие врачи, все за наш счет…», «…семье выплатить компенсацию немедленно…», «…провести внеплановый инструктаж на всех объектах…».

Потом он вернулся ко мне, поправил галстук, которого на самом деле не было — он был в рубашке с расстегнутым воротом.

— Пошли.

В тесном вагончике пахло кофе и напряжением. Два журналиста, мужчина и женщина, сразу нацелили на него диктофоны и камеру.

— Максим Андреевич, как вы прокомментируете произошедшее? Это нарушение техники безопасности или системная проблема в вашей компании?

— Прежде всего, — начал он, и его голос был твердым, но лишенным привычной надменности, — наши мысли с пострадавшим, Иваном Сергеевичем. Мы делаем все возможное, чтобы ему была оказана наилучшая медицинская помощь. Все расходы, включая реабилитацию, компания берет на себя. Его семье уже оказана материальная поддержка.

Он сделал паузу, смотря прямо в камеру.

— Что касается причин — идет внутреннее расследование. Предварительно — грубое нарушение правил самим работником. Но это не снимает с нас ответственности. Значит, система контроля дала сбой. Значит, мы где-то недоработали. С сегодняшнего дня на всех объектах группы «Ворон» проходят внеочередные проверки и инструктажи. Безопасность людей — абсолютный приоритет. Никакие сроки сдачи объекта не стоят человеческого здоровья.

Его слова звучали искренне. Он не перекладывал вину, не уходил от ответа. Он был лидером, принимающим удар на себя. Журналисты, ожидавшие отпора и скандала, немного растерялись.

— А как вы прокомментируете сообщения о том, что на ваших объектах экономят на безопасности ради прибыли? — спросила журналистка.

Воронов не моргнул глазом.

— Прибыль, построенная на риске для жизни, — не прибыль, а преступление. Финансовые отчеты по статье «безопасность» открыты для проверки. Приглашаем вас, как и любые надзорные органы, с ними ознакомиться. Наша политика неизменна: сначала люди, потом бетон.

После еще пары вопросов пресс-конференция закончилась. Журналисты, получив больше, чем ожидали, удалились. Воронов вышел из вагончика, и его плечи на мгновение ссутулились. Он провел рукой по лицу.

— Хорошая работа, — сказал он мне тихо. — Твой совет насчет «человеческого подхода» был правильным.

— Вы были великолепны, — ответила я искренне. — Вы не дали им превратить это в травлю.

Он посмотрел на меня, и в его усталых глазах был какой-то новый, мягкий оттенок.

— Спасибо. За то, что была здесь. За то, что не растерялась.

Мы поехали в больницу. Воронов лично поговорил с врачами, убедился, что все необходимое есть. Он зашел в палату к Ивану Сергеевичу, пока тот был под действием седативных. Постоял у кровати минуту, молча. Его лицо в тот момент было не лицом железного бизнесмена, а лицом человека, который понимает всю тяжесть чужой боли и свою причастность к ней.

Когда мы вышли из больницы, уже смеркалось. Он предложил поехать ужинать. Не как босс с сотрудником. Как два человека, пережившие тяжелый день.

Мы поехали в небольшой, уютный итальянский ресторанчик в тихом переулке, не похожий на пафосные места, которые он обычно посещал. Он заказал вино. Мы сидели за столиком в углу, и впервые между нами не было стола переговоров, экранов ноутбуков или ледяной стены.

— Сегодня ты увидела меня в самом неприглядном свете, — сказал он, вращая бокал. — Кризис, пресса, чужая боль… Все, чего я так стараюсь избежать.

— Я увидела, как ты берешь на себя ответственность, — поправила я. — Это достойно уважения.

Он покачал головой.

— Это обязанность. Отец говорил: «Лидер не имеет права на слабость. Даже если мир рушится, ты должен стоять и улыбаться». Сегодня я чуть не сорвался. Когда увидел это фото в телеграме… Я готов был разнести все к чертям. Но ты… ты была спокойной. Ты знала, что делать. Ты меня… приземлила.

Он посмотрел на меня, и его взгляд был теплым, почти нежным.

— Я не думал, что кто-то сможет так… балансировать меня.

Мое сердце забилось чаще. Вино, усталость, эмоциональная встряска дня — все это создавало опасную, интимную атмосферу.

— Я тоже сегодня кое-что поняла, — призналась я. — Я не хочу быть просто твоим ассистентом. И не хочу быть твоей тайной ошибкой. Я устала бояться.

Он замер, положив бокал.

— Чего ты боишься, Катя?

— Что ты снова оттолкнешь меня. Что ревность, или страх, или твое прошлое снова встанут между нами. Что ты решишь, что я не вынесу тебя настоящего.

Он протянул руку через стол и накрыл своей ладонью мою. Его прикосновение было теплым, твердым.

— Ты уже видела меня настоящего. И сегодня не убежала. Даже помогла. — Он помолчал. — Я тоже боюсь. Боюсь, что если я позволю себе быть с тобой, я стану зависим. А зависимость — это слабость. А слабость… она губительна в моем мире.

— А что, если это не слабость? — прошептала я. — Что, если это сила? Сила знать, что есть кто-то, на кого можно опереться. Не вместо тебя, а рядом.

Он смотрел на наши соединенные руки, потом поднял на меня глаза. В них бушевала внутренняя борьба.

— Я не умею быть «рядом». Я умею быть «над» или «вдали». Это все, что я знаю.

— Научись, — просто сказала я.

Он медленно поднялся, не отпуская моей руки.

— Пойдем. Я отвезу тебя домой.

Но в машине он сказал водителю адрес не моего дома, а своего. Пентхаус в башне на Котельнической набережной.

Мы ехали молча. Рука его все еще лежала на моей. Когда мы вошли в его лифт, который поднимался прямо в жилую зону, напряжение достигло предела. Зеркальные стены отражали нас — его высокую, темную фигуру и мою, такую маленькую рядом.

Лифт открылся прямо в гостиную — огромное пространство с панорамными окнами на ночную Москву. Все было выдержано в стиле минимализма: бетон, стекло, черная кожа, редкие предметы искусства. Это было красиво, бездушно и очень одиноко.

Он сбросил пиджак на диван, прошел к барной стойке.

— Виски? — спросил он, но не дожидаясь ответа, налил два бокала.

— Спасибо.

Я подошла к окну. Город сиял внизу, как россыпь драгоценностей. Он подошел сзади, протянул бокал. Я взяла, и наши пальцы снова соприкоснулись.

— Красиво, — сказала я.

— Одиноко, — поправил он тихо. — Я ненавижу эти окна. Иногда мне кажется, что весь город смотрит на меня, ждет, когда я оступлюсь.

Я обернулась к нему. Мы стояли близко. Очень близко.

— А если я буду смотреть на тебя не как город? Не как судья?

Он поставил бокал на подоконник. Его руки поднялись и мягко легли на мои плечи.

— Ты смотришь на меня так, будто видишь что-то хорошее. И это… это самое страшное. Потому что я могу это разрушить.

— Попробуй, — бросила я вызов, глядя ему прямо в глаза.

И он сдался. С тихим стоном, полным облегчения и отчаяния, он притянул меня к себе и прижал губы к моим. Этот поцелуй был не таким, как в офисе. Тот был яростным, огненным. Этот был… голодным. Полным тоски по теплу, по пониманию, по спасению от одиночества.

Он целовал меня медленно, тщательно, как будто изучая вкус, форму, как будто пытаясь запомнить навсегда. Его руки скользили по моей спине, прижимая меня так близко, что между нами не оставалось места для страха, для прошлого, для правил.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, и прижал лоб к моему.

— Останься, — прошептал он хрипло. — Останься сегодня. Просто… останься.

В его голосе была мольба. Не приказ. Мольба. И я поняла, что для такого человека, как он, это было самым трудным признанием.

Я кивнула, не в силах выговорить слово.

Он взял меня на руки, и этот жест — собственнический, легкий, словно я ничего не вешу, — оказался самым возбуждающим, что случалось со мной. Его руки на моем теле сжимались сильнее.

Спальня встретила нас полумраком и огромной кроватью, застеленной темным бельем. Он опустил меня на нее, и я изнемогала, глядя, как он возвышается надо мной, расстегивая ремень. Медленно. Намеренно медленно. Испытывая мое терпение.

— Не дразни меня, — выдохнула я, приподнимаясь на локтях.

Уголок его рта дрогнул в усмешке, но глаза остались серьезными.

— Я хочу запомнить каждый миг, — сказал он хрипло, опускаясь на кровать рядом и накрывая мое тело своим. — Каждый звук, который ты издашь.

Он не спешил. В отличие от офиса, здесь не было места ярости и отчаянию. Здесь была жадная, тягучая нежность, которая возбуждала сильнее любой грубости. Он раздевал меня медленно, сантиметр за сантиметром, касаясь губами каждого открывшегося участка кожи. Плечо. Ключица. Впадинка между грудью. Живот.

Когда моя одежда исчезла, он замер, разглядывая меня.

— Ты невероятная…

Я потянулась к нему, стаскивая с него рубашку, проводя ладонями по его груди, по жестким мышцам пресса. Он перехватил мои руки, заведя их за голову и прижав к подушке.

— Не торопись, — приказал он тихо.

А потом его рот двинулся вниз. Он изучал меня языком — шею, грудь, соски, от прикосновения к которым я выгибалась и стонала. Его рука скользнула между моих ног, и я задохнулась от этого двойного ощущения: его пальцы внутри, его губы — на моей груди.

— Максим... — выдохнула я, вплетая пальцы в его волосы, прижимая его крепче.

Он подчинился. Поднялся, и я почувствовала его у входа — твердого, горячего, пульсирующего. Он вошел медленно, позволяя мне ощутить каждое движение, каждое растяжение. Я обхватила его ногами за талию, притягивая глубже, и он застонал, утыкаясь лицом в мою шею.

Ритм нарастал. Медленный, глубокий, сводящий с ума. Я царапала его спину, кусала плечо, чтобы не закричать слишком громко. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до влажного жара, до ритма, который ускорялся, приближая нас к краю.

Разрядка накрыла меня внезапно — острой, ослепительной вспышкой, разрывающей на части. Я выгнулась, вскрикнув ему в губы.

Ритм его движений стал бешеным, неистовым. Его дыхание срывалось на хрип, мышцы под моими пальцами дрожали от напряжения.

Он вышел из меня резко и через секунду я почувствовала его руку у себя на животе, а потом — горячие, липкие капли. Он кончал с хриплым, сорванным стоном, в котором смешались боль и облегчение, и имя мое, которое он шептал как заклинание:

— Катя… Катя…