Глава 11

Глава 11

Мы с ней бредем по заснеженной набережной, вокруг снует молодежь, дети носятся с воплями, с головой ныряя в сугробы, и все кажется таким правильным, таким нужным, хотя я никогда не был любителем банальных прогулок. С Наташкой все не так. С ней – каждый день открытия, причем я будто, заново открываю обыденные вещи. Оказывается, если иногда позволять себе расслабляться и переставать все контролировать, то катастрофы не случается. Земля все так же вертится, а жизнь идет своим чередом. Выходные могут быть просто выходными, и гулять можно по обычным улицам, а не только по дорогим курортам. А в кафешке на перекрестке Ленина и Егорьевской продаются вкуснейшие эклеры и молочный коктейль, такой как в детстве.

Крошечные открытия, но они заставляют заново посмотреть на окружающий мир.

Оказывается, он не так уж и плох, и в нем есть место лучикам света.

…Один из них идет рядом и сосредоточенно крошит белую булку, щедро разбрасывая по сторонам. Сытые ленивые утки с вальяжным кряканьем подбирают крупные куски, а вездесущие воробьи растаскивают мелочь.

А она с улыбкой наблюдает за ними… А я наблюдаю за ней.

Все здорово, только одна «ерунда» омрачает настроение. Миронова все так же играет в партизанов. Сегодня снова разговор зашел о Сергее, и она снова уперлась, ушла в отрицание. Самое нелепое, что я задницей чую – мой! Я принимаю это, и даже, похоже, хочу этого. Но Наташкины слова все ломают, виснут неподъемным грузом, заставляя сомневаться. Закрадываются мысли: а что если нет? Что если я ошибаюсь, и у нее внутри растет ребенок от кого-то другого. Сразу напряг такой возникает, что словами не передать, а она не видит этого, продолжает усложнять.

Самая странная женщина из всех, которых я когда-либо знал.

Одновременно притягивает и вызывает стойкое желание придушить...

Ну и еще можно зацеловать. Да-да, мысли упорно лезут в том направлении, и даже то, что она похожа на воздушный шар, не меняет дела. Никогда не испытывал особого восторга и симпатии к беременным, наоборот они казались совершенно не сексуальными, и циничный мозг тут же сбрасывал их со счетов, переводя из категории «женщина, которая может заинтересовать», в категорию «женщина, в которой сидит другой человек». А здесь, как подменили. И живот ее мне нравится, и потискать хочется. Никакого отторжения. Она, не смотря на свое положение, остается «женщиной, которая может заинтересовать». Вернее заинтересовала по полной. Так, что по ночам снится наше летнее безумие, и каждый раз просыпаюсь с каменным стояком, будто подросток, который случайно кусок титьки увидел.

Я честно пытаюсь со всем разобраться, как обычно разложить по полочкам, найти рациональное объяснение, но ни хрена не выходит. Постоянно нахожусь в противоречии с самим собой, и это капец, как задолбало. Надо что-то менять.

А она идет рядом, крошит булку и улыбается, не понимая какой ураган бушует внутри, и что ей по силам его погасить.

Вечером собираемся с приятелями в бильярдной, пообщаться, погонять шары, обсудить новости, но внезапно оказывается, что главной новостью …являюсь я.

— Лукьянов, колись, что за барышня везде с тобой таскается, — как бы невзначай спрашивает Денис, вскинув брови, и подчеркнуто методично натирая кий мелом.

У меня даже рука дрогнула, удар вышел смазанным и верный шар вместо лузы шаркнул по борту.

Бл*дь.

— Никто со мной не таскается, — отвечаю сдержанно, понимая, что к расспросам не готов. Я не знаю, что отвечать, потому что сам ни хрена не понимаю в происходящем.

— То есть это ты за ней ходишь, — друг тотчас выворачивает наизнанку мои слова, — Значит, тебя можно поздравить?

— С чем? — сквозь зубы, сердито замечая, как вся остальная компания разворачивается к нам и с нескрываемым интересом ждет ответа.

— Ну как с чем? — резвится он, — папаней скоро станешь? Или хочешь сказать, что не заметил огромного живота? Там же дирижабль…

— Нормальный живот, — отвечаю резче, чем надо, но Дэн не обижается. Наоборот расплывается в хитрой ухмылке полного придурка:

— Защищаешь?

Впервые в жизни мне хочется послать его на хрен. Всех их послать и уйти, но я этого не делаю, беру себя в руки и спокойно отвечаю:

— Естественно, а то ты тут развезешь по поводу дирижаблей и всего остального.

— Ладно. Я понял. Затыкаюсь и больше ни слова в ее сторону…А вот ты сам так просто не отделаешься.

Ну, все. Сейчас докопается.

— Беременность этой дамы  — твоих…рук дело?

Хм, сам этим вопросом какую неделю задаюсь. В подробности и хитросплетения наших с Мироновой отношений вдаваться не хочу, да и ясности нет никакой, поэтому выдаю единственный возможный в данной ситуации ответ:

— Нет, не моих.

Денис озадаченно замолкает, потирает щеку, в недоумении проводя взглядом по остальным, и осторожно уточняет:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Почему же ты с ней столько времени проводишь?

— Сколько?

— Да до хрена! Я лично на вас трижды натыкался!

— Общаемся по-дружески.

— Ты свою физиономию в те моменты не видел! Там дружеским общением и не пахнет. Между вами разве что толстпопые амуры не летали, разбрасывая лепестки роз!

— Херню не городи! — этот разговор мне нравится все меньше.

— Да какая херня?! Вы с ней реально выглядите, как пара!

— Не нагнетай …

— Даже не думал, — он все больше входит в раж, — я был уверен, что она от тебя беременная, и ты просто скрываешь это, хер знает, по каким причинам. Все ждал, когда ты нас обрадуешь счастливой новостью, приведешь эту дамочку. И можно будет поглумиться, что холодный Тимофей Андреевич пал жертвой женской красоты. А теперь выясняется, что ребенок не твой!

— Ну и? Что такого? С ней нельзя разговаривать, если она беременная?

— Можно! Только уши не надо развешивать! А то не заметишь, как в твоем доме поселится мадам, которой срочно нужен папочка для случайного ребенка! Настоящий то батя или вообще неизвестен, или послал ее на хрен? Или может она печальная вдова? Что она тебе там о себе нарассказывала?

— Что надо — то и рассказывала! — огромных усилий стоит держать себя в руках.

— Ты уверен? — Дэн, с*ка, все никак не уймется, — что если на это и рассчитано? Залетела, не пойми от кого, а теперь пытается тебя на крючок поймать и шею сесть вместе с чужим спиногрызом! И судя по тому, что я видел, своей цели она практически достигла!

— Все, — с грохотом опустил кий на полотно, — ты меня задолбал. Говорю еще раз, последний. Мы с ней общаемся по-дружески, никто никого не ловит ни на какие крючки. Закрыли тему.

В моем голосе лед и метал, и это чувствую все окружающие, затихают, подбираются, настороженно смотрят в мою сторону. Дэн затыкается, сообразив, что переступил черту, недовольно поджимает губы, качает головой и выдает прохладно:

— Я ведь не просто так все это говорю. За тебя по-дружески переживаю! Не хочется, чтобы из тебя лоха делали! Но..как знаешь. Я предупредил, а дальше дело твое.

— Вот именно.

Вечер вышел напряженным, между нами постоянно искрило, и в результате я ушел раньше всех остальных, сославшись на то, что завтра рано вставать на работу. На самом деле мне просто хотелось уйти, подумать.

Слова Дэна породили новый виток сомнений. Что если он прав? Что если ребенок не мой, и Наталья целенаправленно добивается моего расположения с одной единственной целью — хорошо устроиться за чужой счет? И тест она не делает по этой же причине — тянет время, действительно пытаясь «поймать на крючок». А что, вполне логичное объяснение этих ее глупых игр в молчанку.

С одной стороны все внутри меня протестует против такого варианта развития событий, хочется кричать «она не такая». Я это знаю, чувствую. А с другой… Женское коварство и правда не знает границ. Раньше я к этому относился пренебрежительно, а теперь не знаю, что и думать. Ее поведение сейчас кажется особенно подозрительным, хочется схватить и вытрясти из нее всю правду, какой бы она ни была.

В одном я уверен наверняка. Мироновой стало слишком много в моей жизни. Она везде: на работе, на отдыхе, в моих мыслях, моих снах. Ей до предела наполнен каждый мой день. Я в ней тону, теряя способность трезво мыслить, сдаюсь, подхватываемый ураганом, и это пугает, потому, что она забралась под кожу, растеклась по венам, незаметно проросла внутрь. И если Денис все-таки прав, то плохи мои дела.

Я не привык полагать на эмоции, жить ими, отбрасывая в сторону здравый смысл. Мне нужны определенность, четкость и уверенность. Я таким был, таким и останусь, не смотря на временное помутнение рассудка — а иначе, мое нынешнее состояние не назовешь. Пора приходить в себя. Пока еще не поздно, пока не превратился в тупого влюбленного барана, которого ведут на веревке на заклание, ибо то, что я к ней испытываю — это ни хрена не дружеская симпатия. Это, мать ее… л….

Даже про себя, мысленно не могу произнести это слово. Потому что если сказать — то все. Край. Приехали. Дальше автобус не идет.

Надо остановиться, нажать на паузу, отойти в сторону. Остыть. Подумать. Разобраться, что к чему, пока не наделал глупостей, о которых потом буду жалеть.

***

Наташа

Пользуясь свободной минуткой и тем, что коллеги разбежались по делам, и кабинете кроме меня никого нет, звоню Фею. Даже дыхание задерживаю, слушая гудки и ладошки покалывает от предвкушения, от того, что сейчас его голос услышу.

— Привет, — в животе порхают те самые пресловутые бабочки, когда слышу его отрывистое «да», — как дела?

— Нормально.

Вот это «нормально» меня и огорошило, потому что произнесено было сухим, официальным тоном. Словно водой ледяной окатили. Я даже растерялась и на пару мгновений позабыла, зачем набрала его номер.

— Все в порядке? — подозрительно уточняю, и в ответ прилетает все такое же сухое:

— Все отлично. Чего звонишь? — говорит так, словно я его отрываю от мега-важного дела.

— Я, наверное, помешала, — растерянно переспрашиваю, хоть это и так очевидно.

— Наверное, — ему настолько явно не терпится завершить разговор, что это обескураживает. Я окончательно тушуюсь и молчу, растеряв все слова, а Тимофей, устав ждать, нетерпеливо интересуется, — так по какому поводу звонок?

— Я хотела предложить…в перерыв… пообедать вместе, — мнусь и осторожно добавляю, —  если, конечно, ты не занят?

— Занят. Как-нибудь в следующий раз, — обрубает на корню все мои надежды и безжалостно топчет романтическое настроение, — это все?

— В-все, — заикаясь, еле выдавливаю из себя, и, получив очередное сухое «до свидания», слушаю быстрые гудки.

Это что такое было? Я его действительно оторвала от чего-то очень важного или…или что?

В полнейшем недоумении уставилась на монитор, с которого мне сочувствующе улыбался толстый кот. Мысленно перебрала последние дни — все хорошо было! Да, что там хорошо! Просто замечательно! И тут такое!

Точно отвлекла от чего-то очень серьезного. Он же босс, решает важные проблемы, и я такая румяная со своим обедом пристала. Дурочка!

Кое-как убедила себя в том, что все нормально, просто у него выдался сложный день, и переключилась на работу, тем более коллеги одна за другой вернулись в кабинет, заняли свои места и зацокали клавишами на клавиатуре.

Естественно на обед я никуда не пошла. Приподнятое настроение, с которым утром выбралась из кровати, без следа исчезло, оставив после себя меланхоличную грусть. Поэтому достала яблоко, принесенное из дома, сделала чай с чабрецом и осталась в кабинете, в компании Аленки, которая зашивалась с очередным отчетом.

Это был час тишины, спокойствия, вялых разговоров и рассеянных мыслей, а потом все кардинально изменилось.

Последней с перерыва вернулась Виктория, и по ее сияющей физиономии сразу стало ясно, что случилось что-то из ряда вон распрекрасное, и она естественно собирается с нами этим поделиться.

— Представляете! Меня Лукьянов на обед сегодня пригласил, — ее первые слова, едва она переступает через порог.

У меня внутри аж все дернулось и перевернулось. Каменею изнутри, стеклянным взглядом упираюсь в буквы на мониторе.

— Бывает, — Алена без энтузиазма на эту новость реагирует, продолжая набивать отчет.

— Он — чудо! — трещит Вика, — увидел меня за столиком. Остановился, спросил можно ли присоединиться. Составить компанию прекрасной девушке! Боже, какая у него улыбка. А глаза! Вы видели, какие у него глаза???

Голубые! У Злыдня голубые глаза! Я прекрасно это видела и не раз!

У меня внутри ворочается ревность, расправляя свои мерзкие когтистые крылья. Черная, гремучая, такая, от которой, кровь в жилах стынет и в ушах шумит. Набрасывается, не давая логически думать, анализировать. Ведь, наверняка, что-то не так, что-то она приукрашивает, привирает. Фей на такую, как Вика, точно не поведется.

Ведь, правда же? Правда???

— Я думала, он мрачный до невозможности, — продолжает невыносимая коллега, томно закатывая глаза в крайней степени экстаза, — а оказывается ничего подобного. Между нами такая искра проскочила! Чуть все вокруг не спалили!!! Приятный собеседник. Голос такой, что мурашки по коже.

У меня тоже. И от Викиных слов в том числе.

Какого черта???

Молчу, ничего не говорю, даже не смотрю на нее. Мне кажется, меня паралич сковал, потому как нет сил и пальцем пошевелить.

С трудом дожидаюсь возвращения начальницы, радуясь тому, что Вика, наконец, затыкается. Теперь эта зараза смотрит в окно мечтательным пустым взглядом, явно строя розовые замки относительно Злыдня.

Оказывается, я умею ревновать. По черному. И, оказывается, это ни разу не прикольно. Это гадко. Разъедает изнутри, заставляет сердце биться в два раза чаще, ломает дыхание, так что кажется, будто, в комнате не хватает воздуха. Хорошо, что стол снизу закрытый, а то бы все увидели, как нервно подрагивают мои ноги.

Что происходит? Кто-нибудь объясните мне!!!

Мы с Феем вчера чудесно провели время, и до этого тоже. Мне даже показалось, что между нами установилась какая-то интуитивная связь. И в его голубых глазах явно интерес читался. И тут на тебе. Меня динамит, сказав, что важные дела, а сам в это время Вику окучивает, ведет себя с ней как принц на белом коне.

Неужели тот самый интерес мне просто показался? Он просто пытается решить загадку относительно моей беременности и не более того? А вот красивая раскованная Вика как раз заинтересовала его как мужчину?

Выжидаю еще час. Меня ломает, плющит, все внутри полыхает от ревности и желания задать вопросы Лукьянову лично. Я не понимаю, что происходит и хочу во всем разобраться. Для меня это важно! Важнее всего на свете! Потому что мне больно! В груди. И с каждым ударом сердца, словно кислота по венам расползается. А еще мне страшно, до одури. Вдруг все, что нас с ним связывает — это иллюзия, карточный домик, который внезапно рассыпался. Мне страшно оттого, что наше общение может прекратиться. Что я останусь без него!

Я не хочу без него! Не могу! Он мне нужен!!!

***

— Здравствуйте, Тимофей Андреевич, — не могу сдержаться, голос сочится ядом, хоть отжимай, — как прошел ваш перерыв?

— В рабочей обстановке, — отвечает, не поднимая взгляд от бумаг.

Да что с ним сегодня такое??? Какая муха его укусила? Или все, переключился на Викулю, а меня решил отправить в отставку??? Вроде надо радоваться, что избавилась от ненужного внимания, но вместо этого в груди тревожно мечется сердце.

— Серьезно? — едко уточняю, всплескивая руками.

— Серьезнее не бывает!

Его спокойствие и отстраненность выводят из себя:

— А вот  у меня совсем другая информация!

— Да? — ленивое удивление, — интересно, какая?

Не фига ему не интересно, вот прямо чувствую это. В голосе, в интонации, в жестах. Именно сейчас, конкретно в этот момент, он был бы не против, если бы я просто заткнулась и ушла.

Блин. Что же так больно-то?

— Ты деликатно послал меня в далекие дали, сославшись на катастрофическую занятость, а сам вместо этого отправился покорять пустоголовую Вику, — изо всех сил сдерживаю горечь, прикрывая ее толстым слоем наглого сарказма. По идее действительно надо заткнуться и уйти, тихо посидеть, подумать, разобраться со своими неуместными эмоциями. Понять что к чему. Ведь ничего не произошло из ряда вон такого особенного, но сердце колотится в груди как бешенное.

Он, наконец, отрывается от своих бумаг, поднимает на меня спокойный взгляд, от которого не по себе. Он будто препарирует меня, пытаясь понять, что прячется внутри, а я не хочу этого показывать, поэтому складываю руки на груди и делаю единственное, что возможно в такой ситуации. Улыбаюсь. Нагло, снисходительно, цинично — все это одновременно, потому что иначе никак. Я не готова ни показывать свои настоящие эмоции, ни признаваться в них…даже самой себе

— Откуда такие сведения? — ощущение словно запрашивает отчет по завершенной сделке у менеджера самого низшего звена. Это обидно, поэтому выкручиваю сарказм на полную мощность

— Твоя нимфа прилетела в офис и во всеуслышание об этом заявила.

— Даже так, — сдержанно удивляется и по селекторному отдает распоряжение своей помощнице, чтобы та вызвала Вику к нему в кабинет. Немедленно.

Как никогда ясно понимаю, что передо мной не Фей. Это Злыдень! Во всем своем ледяном великолепии.

Внезапно кольнуло где-то в районе поджилок и вроде как даже от страха, поэтому сделала аккуратный скромный шаг в сторону выхода.

— Стоять, — скомандовал Лукьянов, и у меня тут же ноги к полу приросли от приказного тона, — ты остаешься здесь.

— Зачем? — голос не слушается, — не хочу мешать вашей милой беседе.

— Ты остаешься здесь, — чеканит каждое слово и указывает на кресло в углу кабинета.

Мне не остается ничего иного, кроме как выполнить его милую просьбу и осторожно присесть.

Сережка тоже притих, и только осторожно трогал меня изнутри.

Что? Испугался? Папенька твой голубоглазый вон как разошелся, аж как-то не по себе становится.

Виктория влетает в кабинет Лукьянова, буквально светясь от счастья, с влюбленной улыбкой на губах, счастливым взором обращаясь к объекту своего вожделения. Ревность снова кольнула, заставляя стискивать зубы и кулаки.

Коллега сначала не замечает меня, а когда это все-таки происходит, удивленно вскидывает брови.  Дескать, а ты-то что здесь делаешь, беременное убожество?

Маленькая дрянь!

— Виктория…— Фей вопросительно смотрит на нее, намекая, что не плохо бы представиться по батюшке.

— Олеговна, — щебечет юная прелестница, и, плюнув на мое присутствие, кокетливо улыбается.

Хм, если я сейчас ее задушу и сожру, это будет считаться преступлением? Скажу, что витаминов не хватало, гемоглобин упал…

— Виктория Олеговна, — его голос ровный, холодный, по-деловому отстраненный. Лукьянов включает «Злыдня» на полную. Я это понимаю, Вика нет, поэтому продолжает давить глупые улыбки и стрелять глазками, — до меня дошли слухи, якобы я вас пригласил вас на чашку кофе, мы с вами так мило пообщались, что решили продолжить встречу во внерабочее время.

Вика тотчас вспыхнула. Конечно, она догадалась, какая сорока принесла ему на хвосте эту информацию, поэтому метнула на меня красноречивый взгляд, обещая жестокую расправу.

— Что вы скажете на это? — Тимофей продолжает все тем же убийственным тоном большого начальника.

— Я…ээ…— начинает блеять темноволосая коллега, бегая затравленным взглядом из стороны в сторону.

Та-а-ак, похоже, ее версия происходящего далека от истины. Я даже дышать перестала, превратившись в слух, а где-то внутри начало зарождаться и крепнуть осознание того, что зря я сюда пришла, зря затеяла этот разговор, досконально во всем не разобравшись. Очень зря. Потому что холод в очах Лукьянова был направлен не только на Вику, но и на меня.

— Озвучьте, пожалуйста, правильную версию событий, без приукрашивания и без попыток выдать желаемое за действительное.

Виктория покраснела еще больше, нервно кашлянула, и уже совсем не кокетливо, а скорее дергано заправила за ухо темную прядь. Кажется, у нее кончики ушей даже дымиться начали то ли от стыда, то ли от злости.

— Я жду.

Боже, какой холодный голос, словно в миг оказалась за полярным кругом!

— Я увидела вас в кафе напротив, за соседнем столиком, — осипшим голосом начала она, старательно игнорируя мое присутствие.

— Дальше, — равнодушный приказ.

— И решила составить вам компанию...

Она сама к нему полезла? Вот шалава!!!

— Дальше, — еще один приказ, и Виктория будто сжимается, становится меньше, прозрачнее.

— Вы вежливо отказались от моего общества…

— И?

— И я ушла, — еле слышно заканчивает свой позорный рассказ

— И больше ничего? — уточняет он, сцепив руки в замок и строго глядя на нее.

— Ничего, — жалобно пищит брюнеточка.

— Отлично. Тогда объясните мне, с чего у посторонних появилась совсем другая информация.

«Посторонних» — резануло больно и неприятно. Мне казалось, что мы уже не посторонние. Не уже ли ошиблась?

Он переводит на меня взгляд, в котором сияют всеми гранями обломки тысячелетнего айсберга. Под ложечкой засосало.

Вот я дура! Повелась на Викины сказки, наехала на него, не имея на то никаких прав и оснований, выставила себя в самом идиотском свете. Дура! Сто раз дура!

— Я…— Вика начинает заикаться, — я…не знаю…случайно вышло.

Потом она встрепенулась:

— И вообще, я такого не говорила! Она сама половину напридумывала, перевернула мои слова с ног на голову!

Вот же дрянь! На меня пытается стрелки перевести. Открываю уже рот, чтобы поставить нахалку на место, но Тимофей меня опережает:

— Ты уволена! — равнодушно бросает в сторону Виктории.

— Как? — она хлопает глупыми глазами, не понимая, что происходит, — как уволена?

— Так. Собрала вещи и на выход.

— Но почему! — она аж пятнами покрывается от возмущения.

— Профнепригодна, — хладнокровно рубит, не сводя с нее пристального сумрачного взгляда.

— Я не уйду! — пытается сопротивляться, еще не понимая, что с Лукьяновым спорить бесполезно. Ноль эмоций, ноль сомнений.

Он жмет плечами и поднимает трубку телефона, набирает внутренний короткий номер:

— Охрана? У меня в кабинете посторонний. Уберите его.

Вот и все. Просто, равнодушно. Сейчас вижу перед собой того самого Лукьянова, что был в начале нашего знакомства. Злыдень в чистом виде.

Вика бросает на меня взгляд полный ненависти и со слезами выбегает в коридор, громко хлопнув дверью.

Мы остаемся наедине.

— Зачем ты ее уволил? — спрашиваю сдавленно.

— Не обсуждается, — теперь холод направлен только на меня, — мне такие финты не нужны. Теперь с тобой давай разбираться.

— Тоже уволишь? — пытаюсь улыбнуться, а губы не слушаются. Вместо улыбки болезненная гримаса получается.

— Нет, — Тимофей жмет плечами, а потом добавляет таким тоном, что мурашки по спине, — по закону не имею права увольнять беременную. Итак, что за истерика?

Истерика? Где он увидел истерику? Я просто пришла…уточнить некоторые моменты. Возможно, вышло эмоциональнее, чем надо… Я просто…

Черт. Похоже, это действительно была истерика. Здравствуйте, приехали! Докатилась, твою девизию!

— Нет никакой истерики! — нахмурившись, складываю руки на тугом животе.

— Да? — он цинично выгибает брови, — влетела ко мне с какими-то наездами, вся такая нервная, громкая. Что это, по-твоему, если не истерика?

— У меня возникли вопросы, и я их хотела прояснить! — у меня тоже включается деловой тон, непоколебимой барышни. Я тоже умею разговаривать холодно и свысока. Меня, как Вику, грозной физиономией не запугаешь.

— Прояснила?

— Более чем! — с милой улыбкой людоеда, снисходительно киваю, а у самой внутри аж колет, дрожь по хребту волной идет, переползая на живот.

— У меня встречный вопрос, — а вот Злыдень не улыбается, совершенно. Все так же холоден и собран.

— Валяй, — по-царски взмахиваю рукой, выражая свое разрешение.

— На каком основании врываешься ко мне, устраиваешь сцену ревности, а насколько я могу судить — это была именно она. Требуешь от меня каких-то ответов. Наташ, объясни мне, с хрена ли ты решила, что имеешь права на такие вопросы, и что я должен перед тобой отчитываться?

Сердце неприятно споткнулось, колючими искрами пронзая грудь, и я напомнила себе, что надо дышать. Несмотря на то, что никак. Не смотря на то, что больно!

Не знаю, что произошло, но сейчас он ставит меня на место, встряхивает зарвавшуюся девчонку, нафантазировавшую не пойми чего.

Господи, зачем я к нему сунулась с этой ерундой??? Зачем???

Ясно же было, что он не в духе, и что Вика любительница приукрасить!

— Из любопытства, — идиотский ответ, но больше я не нашлась, что сказать. Все силы ушли на поддержание фальшивой улыбки.

— Насколько мне не изменяет память — мы друг другу никто. Я даже не отец твоего ребенка. Так ведь? И то, что в последние дни много времени проводили вместе — этого не меняет. Даже если бы я действительно ушел с Викой, или с кем-то другим, тебя это вообще никаким боком не касается. Поправь меня, если я не прав, — смотрит выжидающе, в упор.

Мне нечего возразить. Он прав! Нас с ним связывает только моя беременность, и то я всеми силами зачем-то, наверное, из-за упрямства, пытаюсь убедить его в обратном. Тимофей мне не должен ровным счетом ничего! Я знала это изначально. Знала и принимала, была готова к этому. Что же изменилось сейчас?

— Ты абсолютно прав, — признаю правоту его слов, — ты мне ничего не должен… как и я тебе.

Лукьянов кивает, принимая мой ответ:

— Вот и я так считаю.

Держаться дальше все сложнее, поэтому поднимаюсь со своего места и направляюсь к двери:

— Предлагаю считать инцидент исчерпанным, и забыть это маленькое недоразумение, — кто бы знал, каких адских усилий мне стоило удержать на лице спокойную маску, делать вид, что ничего из ряда вон страшного не произошло.

— Как тебе угодно, — Тимофей лишь кивает и снова возвращается к бумагам.

***

Я ни жива, ни мертва выхожу в коридор и на деревянных ногах шагаю прочь. Искусственная улыбка намертво прилипла к губам, безумно перекосив лицо. Наверное, поэтому попадающиеся навстречу сотрудники с опаской косятся в мою сторону. Плевать.

Сама не помню как, добралась до отдела кадров, и едва переступила через порог, как на меня набросилась начальница

— Миронова, что произошло?

— Что произошло? — отвечаю вопросом на вопрос и бреду к своему месту.

— Вика прилетела в истерике, в соплях, слезах. Кричала, что ты — стерва, завистливая дрянь. И это самые культурные из эпитетов, летевших в твой адрес! Собралась и убежала прочь, сказав, что больше не вернется. Из-за тебя!

— Ее Лукьянов уволил.

— Почему? — требует ответа Елена Леонидовна.

— Не знаю, — мне стыдно признаваться, что это произошло из-за моего длинного языка и пустой головы. Если бы не всплеск безосновательной ревности, то Вика бы не потеряла хорошую работу. Тот бред, что она сегодня несла, забыли бы через день и все. Да и мне самой неделя до декрета осталась, могла бы и потерпеть, не устраивать разборок.

— Почему же она сказала, что из-за тебя?

— Наверное, потому, что я стала свидетельницей того, как ее отчитывает начальство.

Елена Леонидовна задумчиво замолкает, потом нерешительно кивает, соглашаясь с моими словами:

— Вполне в духе Виктории. Она очень не любит, когда ее отчитывают в присутствии других людей, — женщина устало вздыхает, — и что мне теперь делать? Ты через неделю уйдешь, пигалицу уволили. Остаемся мы с Аленой вдвоем. Как работать? Как все успевать? Хоть домой не ходи.

— Я уверена, в беде вас не оставят. Обязательно кого-нибудь пришлют,  — с трудом выдавливаю из себя. Словами не передать, как в этот момент погано внутри. Всем поднасрала, всех подставила. И все из-за чего? Из-за того, что нафантазировала себе с три короба, набредила, не пойми чего.

Да, Наталья Дмитриевна, не думала, что когда-нибудь такое скажу, но мне за тебя стыдно!

До конца рабочего дня еле дотерпела. Настроение ниже плинтуса, живот на нервной почве тянет, все валится из рук, вдобавок кажется, что коллеги на меня косо смотрят. Возможно, это действительно так, а, может, я просто чувствовала за собой вину и накручивала себя. Я понимаю, почему Тимофей уволил Вику — сотруднице, которая легко распускает слухи о своей «связи» с начальством, не место в компании. Тем более, зная характер Лукьянова, можно сразу сказать, что такой наглости он не спустит. Но! Как всегда «но». Куда же без него? Проблема в том, что я даже не могу его четко сформулировать, знаю только, что все можно было сделать иначе. И во всем происходящем моей вины больше всего. Отступила от первоначальной задумки держаться подальше от отца своего ребенка, потянулась за ним и вот, пожалуйста, результат — и себе нервы растрепала и другим проблем доставила.

А все почему? Потому что повелась на свои собственные глупые романтические фантазии.

Домой пришла с таким ощущением, будто отпахала целую смену и не в офисе, а на стройке, таская на собственном горбе кирпичи. Стянула с усталых ножек тесную обувь, повесила курточку в шкаф, умылась и побрела на кухню, уже зная, что есть ничего не буду — аппетита нет. Ограничилась только кружкой пустого чая, и то цедила его, наверное, полчаса, не меньше, уныло рассматривая поверхность кухонного стола. И что-то так грустно стало, так одиноко, что даже слезу захотелось пустить, хотя для меня это не свойственно. Я, помнится, Лике, большой любительнице развесить нюни, всегда жилеткой утешительной была, пытаясь привести в чувство. А вот сегодня у самой настроение поганое, а жилетки нет. Майорова сейчас вся в семье, в ребенке, вряд ли у нее найдутся силы еще и на меня.

Эх, если бы я сейчас не была беременной — нарядилась бы, накрасилась и махнула на танцы, выбивая весельем все мысли о голубоглазом Злыдне. К сожалению, или лучше сказать к счастью, ситуация уже не та. Я теперь глубоко беременная, и уже не до плясок среди потной толпы.

Положила руку на живот, и Сережка в ответ тихо толкнулся, вызывая неизменную улыбку. Чего я так раскисла? Я же не одна, со мной мое маленькое чудо, а трудности пройдут. Справлюсь. Я со всем справлюсь, только надо взять себя в руки и перестать витать в облаках.

В ванне с пеной мне тоже нельзя лежать, поэтому ограничилась душем с клубничным гелем, после которого пахнешь как ягодный десерт. Мне даже удалось успокоиться и настроить себя на миролюбивый лад, ровно до того момента, как обмотавшись большим полотенцем, края которого еле сошлись на круглом животе, вышла в комнату и обнаружила моргающий огонек на телефоне.

Несколько пропущенных вызовов от Фея. Что-то ему от меня очень сильно понадобилось, раз так упорно набирал. Уже тянусь к зеленой трубочке, чтобы перезвонить его Величеству, но тут снова сигнал. Входящее сообщение. Пожав плечами, ткнула на иконку конвертика, чтобы прочесть.

…Лучше бы я этого не делала.

Тяжелое сообщение, жесткое, в котором Лукьянов ставит вопрос ребром, вываливает все свои претензии, тяжкие думы, даже те, о которых раньше молчал.

Прочитав его целиком первый раз, я забыла, как дышать. Пришлось подойти к дивану и сесть, потому что ноги отказывались держать и в голове шумело.

«Я устал. Мне уже осточертели твои игры. Трудно на звонок ответить?» — так оно начиналось.

Понятно, что со стороны все выглядело препогано, будто я специально игнорирую. И мне не хватило буквально несколько секунд чтобы перезвонить и опровергнуть такой вывод… А теперь уже смысла нет.

« Не знаю, чего ты там себе навыдумывала, какие мысли родились в шальной голове, но давай поставим точки над i. Я задолбался за тобой бегать, получая в ответ одни усмешки. Мне надоело пытаться узнать правду относительно ребенка. Такое чувство, ты просто кайф ловишь оттого, что держишь меня за яйца в этом вопросе. Тебе кажется это смешным, забавным, или ты находишь в этом извращенное удовольствие? Я один понимаю, что ситуация серьезная? А ты все рассматриваешь на уровне подростковых игр? Говоришь одно, а ведешь себя совершенно иначе. Мне это осточертело. Или решаем вопрос или завязываем со всей этой ерундой. И чтоб вот таких сцен, как сегодня — больше не было. Во-первых, у меня может быть своя жизнь, не связанная с тобой, во-вторых, если ты сама не умеешь разговаривать откровенно, то какого хрена ждешь чего-то от меня?! Или в твоих фантазиях я должен ползать перед тобой на коленях и терпеливо сносить обезьяньи ужимки? Или, может, тебе показалось, что теперь я никуда не денусь и буду как привязанный возле твоей юбки скакать? Самой не смешно? В общем, я все сказал. Давай приходи в себя, включай мозги. Хочешь серьезного отношения — завязывай со своими тайнами Мадридского двора. Еще раз повторю — это не игры. Надеюсь, ты понимаешь, что я прав и сделаешь соответствующие выводы, иначе очень сильно меня разочаруешь!»

Самое обидное, что я даже ответить ничего не могу, потому что он прав. Чертовски прав по всем позициям. Это не игрушки. Только я почему-то изначально этого не понимала, с легкостью ввязываясь в авантюру «заделай ребенка за два месяца, все равно от кого, лишь бы выдуманным параметрам соответствовал». Кто так делает? Правильно никто. Потому что ребенок это серьезно, ребенок это навсегда. А я воспринимала все это как квест, развлечение, ради которого и в окно можно влезть и глупость за глупостью творить. И самая главная глупость, которую я совершила — так увлеклась им, что стала воспринимать его как своего…мужчину. Увлеклась им, сама того не заметив. Увидела то, чего не было и в помине. Отсюда и некрасивая сцена ревности — я просто считала его своим.

Я словно на всю картину целиком со стороны посмотрела, и, увиденное меня отнюдь не порадовало. М-дя …

Блин, похоже, сегодня я всё-таки нарушу свои правила и пореву. В подушку, тихо подвывая и всхлипывая, а завтра всё наладится. Завтра я начну исправлять свои собственные ошибки. Пора избавляться от ненужных иллюзий. Я сильная, справлюсь. Завтра… А сегодня у меня минута слабости.