Глава 12

Глава 12

Тимофей

Где она? Поймаю — голову откручу! Полночи не спал! Все думал, думал, гонял в голове миллион мыслей. Сначала написал ей, все что накипело, а она просто взяла и проигнорировала. Вот что за хрень? Она мне не жена в конце концов, чтобы такие фокусы показывать! Просто сумасшедший элемент, ломающий мой мозг. И вообще, какие могут быть претензии с ее стороны? Заметьте, изначально не я настойчиво к ней под юбку лез, она сама инициативу проявила!

В общем, разозлился, потому что уже мозги от нее трещат.

А потом засомневался. Стоило ли так грубо?

А потом расстроился.

А затем полночи от чувства вины мучился. Костеря себя на все лады, пытаясь понять, какого хрена сорвался.

Утром позвонил с намерением извиниться и предложить жить дружно — снова игнор. В результате опять разозлился.

Замкнутый круг, мать вашу.

Захожу в отдел кадров. Там как всегда тишина и лишь клавиши щелкают, да бумаги шуршат. Из сотрудников на месте только двое — начальница и еще одна женщина. Ну и где этот беременный тролль? Решила спрятаться? Чувствует, что голову откручу, если найду?

— Здравствуйте, Тимофей Андреевич! — расплылась в деловой улыбке Елена Леонидовна, излучая настороженный интерес. Я здесь строго по делу,  но палиться не хочу. Не хватало еще разговоров за спиной, с меня Викиных бредней хватило. Поэтому спрашиваю сурово:

— Миронова где? — и папкой для убедительности трясу. Неважно, что у меня там черновики сложены и на фиг я это с собой взял вообще не понятно. Но со стороны выглядит так, будто у меня в руках важнейшие документы и я ими недоволен.

От моего тона они подобрались, притихли, а начальница произнесла угодливо:

— Наташи сегодня нет, Тимофей Андреевич.

— Нет? — вскинув брови, глянул на нее так, что затряслась, едва со стула не упав,  — и где бродит ваш сотрудник?

— Ее в больницу положили, — заикаясь, ответила, нервно воротничок блузки поправляя, — по скорой ночью увезли. Угроза у нее.

— Какая? — туплю адски, а в ушах шум нарастает, но гневную маску держу идеально.

— Выкидыша, — совсем тихо поясняет она, покраснев до кончиков волос.

— Понятно, — роняю недовольно, и, резко развернувшись, иду к выходу.

Собранный, деловой, раздраженный... вплоть до того момента, как выхожу в коридор и захлопываю за собой дверь.

Вот тут накрывает! Аж руки затряслись.

Какого хрена ничего не сказала? Глупая.

Выуживаю из кармана телефон и набираю ее номер, ошибаюсь от волнения и снова набираю. Абонент — не абонент. Телефон отключен.

Опять набираю. И опять. Как заведенный. А у самого внутри гудит от волнения.

Черт! На хрена я ей ночью понаписал всего этого дерьма??? Только расстроил...

Снова стыдно стало до такой степени, что сердце сдавило и кровь от щек отхлынула. Она же беременная! Вся на эмоциях! И я такой грозный, с наездом.

Пересрался, что на свободу мою покушается, что чего-то ждет, требует внимания, строит коварные меркантильные планы, вот и вывез петицию, в надежде поставить ее на место.

Поставил, твою мать!

Дозвониться до Натальи так и не смог. То ли игнорировала, то ли не до разговоров ей было. Фантазия тут же нарисовала ее в палате, на белой койке, вокруг капельницы и тихо пищащие приборы, а вокруг врачи со скорбными лицами ходят. Тряхнуло неслабо, когда в очередной раз звонок сорвался, поэтому без раздумий к себе в кабинет вернулся чтобы одежду взять.

— Сегодня меня нет, — на ходу бросил притихшей помощнице, удивленно взирающей на меня поверх очков, и ушел. Вернее убежал.

Срать на все. Никуда эта работа не денется!

Пока на парковку спускался, успел набрать Олегау, с просьбой выяснить, куда увезли Наталью. В течение десяти минут, которые я провел, сидя в машине, вцепившись сведенными пальцами в руль и матеря себя на все лады, он пробивал в какой она больнице. И едва скинул адрес, как я сорвался с места и помчался к ней, при этом очень сомневаясь, что она захочет меня видеть.

Эх, я олень! Оленище!

До больницы долетел за считанные минуты, по пути нарушив все, что можно и нельзя — точно штрафы пришлют, но сейчас не до этого. Сейчас все мысли заняты состоянием Моего Тролля!

Я так привык видеть в ней сильную, упрямую, местами по-мужски циничную девицу, что вот эта, внезапно обнажившаяся слабость накрыла посильнее цунами. У меня, будто глаза открылись, и получилось взглянуть на ситуацию совсем с другой стороны, отчего внутри все перевернулось.

И свои собственные чувства, которые не замечал, не понимал, сейчас осознал со всей пугающей ясностью.

Мне уже было плевать кто биологический отец этого ребенка: я или какой-то другой козел, не важно. Этот ребенок мой! И тролль тоже мой! Вот просто мой и все!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это не сиюминутная блажь, не решение, принятое под давлением эмоций. Ничего подобного! Я уже давно это знал, просто самому себе не признавался.

Причем знал наверняка, до мелочей, неосознанно планируя нашу дальнейшую жизнь, вплоть до того где будем отдыхать следующим летом, и где в моей квартире будет детская. Жаль, что для того чтобы понять и принять это, пришлось довести ситуацию до такого острого момента.

В больницу меня не пустили. Потому что, во-первых, часы не приемные, а во-вторых, я, как оказалось, никто и звать меня никак — не родственник, не муж. Никто.

Медсестра подобрела, только когда выложил перед ней крупную купюру с красотами Хабаровска. Стрельнула испуганным взглядом по сторонам и бумажку рукой накрыла, а потом и вовсе спрятала в карман.

— Я хочу видеть Баринова, — назвал фамилию врача, лечащего Наталью.

— Ждите здесь, — коротко кивнула на белый, чисто больничный диванчик, и стала набирать внутренний номер.

Изнемогая от нетерпения, проигнорировал ее предложение и начал мерить шагами короткий коридор. Из угла в угол, вдоль — поперек, по диагонали, кругами, крестиками.

***

Когда раздался низкий голос, даже подпрыгнул от неожиданности, настолько потерявшись в своих сумбурных мыслях:

— Вы меня видеть хотели? — спокойный, даже равнодушный вопрос

— Да я, — кивнул с готовностью и шагнул к нему.

Высокий худощавый мужчина, лет сорока пяти, интеллигентного вида с благородной сединой на висках. Внимательные темно-серые глаза пристально и немного устало наблюдали за мной.

— Чем могу быть полезен?

— Разговор есть, относительно одной из ваших пациенток.

Он лишь бровь вопросительно выгнул:

— Надеюсь, вы в курсе, что существует врачебная тайна?

Да, в курсе я, в курсе!

— Где мы можем поговорить? — взглядом выразительно указал на притихшую медсестру, намекая на то, что свидетели не нужны.

— За мной идите. Только бахилы наденьте, — кивнул на корзинку, стоящую в углу, — и верхнюю одежду оставьте.

Делать нечего — сбросил дубленку, оставив ее на стуле, натянул синие шелестящие пакеты поверх дорогих ботинок и пошаркал следом за ним, а ушлая медсестра еще на плечи халат белый накинула, ворча о том, что не положено без него.

Едва вышли в длинный, светлый коридор, как в нос ударил запах больницы — резкий, въедливый, неизменно ассоциирующийся со стерильностью. Мы поднялись на второй этаж и зашли в ординаторскую — большую, светлую, с двумя письменными столами, диваном, шкафами с литературой.

— Итак, молодой человек, я вас слушаю! — Вячеслав Петрович сел за стол, сцепил руки перед собой в замок и выжидающе посмотрел на меня.

— Меня интересует Миронова Наталья.

— Есть такая. По скорой ночью привезли.

— Я хочу знать как ее состояние, какие прогнозы…

— А вы, собственно говоря, кем ей приходитесь?

Официальный вариант «никем» неприятно царапает изнутри.

— Я…отец ребенка.

— Да? — удивлено хмурится, — а в анкете она указала, что отец ребенка не известен.

— У нас сложные отношения, — развожу руками, не зная, что еще сказать.

Сложные — это мягко сказано.

— Понятно, — спокойно соглашается и продолжает непреклонным тоном, — к сожалению, или к счастью ваши отношения — это ваше дело. Но поскольку официально вы не являетесь родственником, супругом или поверенным лицом, то я ничего не могу вам сказать о ее здоровье.

Бл*дь!

— Я могу помочь больнице, — намекаю на щедрое вознаграждение.

— Похвально, но…— отрицательно качает головой, — все, что я могу для вас сделать — это разрешить сейчас увидеть пациентку. Ненадолго!

— Спасибо, — ворчу себе под нос. Ладно, хоть что-то.

Он поднимается из-за стола и идет к выходу, но у самых дверей останавливается:

— Вы живете вместе?

— Нет.

— Очень жаль. Барышня деятельная, только сегодня поступила и уже рвется домой. Было бы неплохо, если бы за ней присматривали и не давали лишней воли. Потому что если не будет беречься — запросто загремит в больницу вплоть до самых родов. Это все, что я могу сказать. Ждите здесь.

Уходит, а я остаюсь, и с каждым мигом волнение все больше нарастает, потому что внезапно понимаю — я не знаю, как себя с ней вести, что говорить.

Миронова появляется через двадцать минут, когда я уже готов сам идти в отделение и искать ее по палатам.

Заходит, напряженно глядя в мою сторону. Бледная, осунувшаяся, какая-то растрепанная, взъерошенная, но при этом спокойная, как удав. Во взгляде ни злости, ни раздражения, ни слез, которых я так боялся. Серьезная, собранная, смотрит прямо, в упор, без малейшего намека на эмоции.

И я окончательно теряюсь, не знаю с чего начать этот разговор, какие слова подобрать, чтобы выразить то, что чувствую. Пи**ц полный, словно словарный запас исчез. Источник иссяк. Напрочь.

Набираю полную грудь воздуха, чтобы начать хоть что-то говорить, но она меня опережает. Подступает ближе на несколько шагов и твердо произносит:

— Прости меня!

— Че…чего? — растерянно уставился на нее, а она лишь вздохнула глубоко и продолжила:

— Ты был прав.

— В чем?

Что ж я так туплю-то???

— Во всем, — категорично, кивая для пущей убедительности, — я не имела права так поступать.

Ощущение будто крапивой хлестанули по морде — по коже миллион иголок, и все внутрь проникают, нацеливаясь на сердце. Мне не нравится ее настрой, сдержанная решимость, проглядывающая в каждом жесте.

— Наташ… — начал было, но она остановила, вскинув руку, жестом призывая к тишине.

— Это твой ребенок. Если хочешь, могу сдать кровь на анализ, говорят это не опасно для ребенка. Или, как и договаривались, можешь дождаться рождения и там провести необходимые тесты.

— Мне не к спеху, — бросаю первое, что приходит на ум. Наталья только жмет плечами, дескать, дело твое, как хочешь.

— Я не имела права делать это вот так, за твоей спиной, против твоей воли. Это неправильно, — Наташа само спокойствие, от привычного тролля нет и следа, и это напрягает сильнее некуда, — это действительно не игрушки. У тебя своя жизнь и я не имела права так бесцеремонно в нее влезать. Ты мог с кем-то встречаться, что-то планировать, а мой поступок мог все сломать.

— Да ни с кем я не встречался! — выпалил, пытаясь ее перебить, потому что от монотонного рассудительного голоса волосы на загривке дыбом встают.

Она соглашается со всем, что я написал ей в ночной смске. Методично, уверенно, не отводя от меня взгляда. Радоваться, наверное, надо, что правоту признали, но мне не по себе и с каждым мигом ком в горле становится все более колючим. Такое чувство, будто, она связи между нами обрубает, ниточку за ниточкой. Хладнокровно, без сожаления.

— За то, что наговорила вчера — тоже прости. Не знаю, что на меня нашло. Мне стыдно. Нафантазировала того, чего в принципе быть не может. Сама придумала, сама поверила, сама обиделась. На меня это не похоже, так что, скорее всего гормоны взбрыкнули. Я надеялась, что эта участь беременно безумия обойдет меня стороной, но, — пораженчески развела руками, — не судьба.

Как будто не Наташка передо мной, а ее хладнокровный близнец.

— Мне по-прежнему от тебя ничего не надо, — продолжает без единой эмоции, — ни денег, ни внимания, ни чего бы то не было еще. Если захочешь — можешь общаться с сыном, дать ему свою фамилию. Если нет — ни слова не скажу, навязываться не стану. Сама со всем справлюсь, как и планировала изначально. Единственное, чего прошу — это определенности. Если решишь общаться — общайся, не пропадай. Если нет, то говори сразу. Точку ставим и все.

Внутри аж ухнуло что-то, низко до самых пяток. Точка? Какая на фиг точка??? Ни каких точек!

— Как твое самочувствие? — спрашиваю сдержанно, пытаясь перевести разговор в безопасное русло. Все слова комом застряли в горле. Прежде чем отвечать, надо подумать. Хорошенько, мать твою, обдумать, потому что на краю балансируем. Она наблюдает за мной, и в карих глазах выражение такое, будто задачу пытается решить, анализирует, взвешивает, просчитывает варианты.

Сейчас Наталья  — не тролль, и я понимаю, что это была маска, за которой скрывается чертовски умная женщина, с холодными рассудительными мозгами, жестким внутренним стержнем. Она думает, взвешивает «за» и «против» и уже не сомневаясь, действует.

— Все нормально, — жмет плечами, а бледная худая рука непроизвольно на живот ложится, — тонус опять разыгрался. Сделали капельницу, укол, прописали спокойствие и постельный режим. Домой, сказали, не отпустят еще несколько дней.

Я кивнул, соглашаясь с врачом — она должна быть под присмотром, я не хочу, чтобы что-то с ней…с ними случилось.

— Как палата?

— Нормальная, — без единой эмоции поддерживает беседу, так и хочется встряхнуть, что бы ожила, — нас там четверо.

— Давай возьмем отдельную, — тут же предлагаю, не представляя, как можно лежать в такой общаге, но Наталья в очередной раз удивляет категоричным отказом:

— Нет, нет что ты! Я со скуки помру в отдельной палате! А здесь мы с девчонками общаемся, разговариваем. Так что спасибо за предложение, но нет, не надо.

— Может тебе чего-то нужно? Я привезу.

— Ничего не надо, — улыбается, но улыбка как будто не ее. Официальная, бездушная, глаз не затрагивает, — правда. У меня все есть, кормят здесь хорошо. Так что не переживай.

Я переживаю, потому что не могу отделаться от ощущения, будто она отворачивается, отдаляется, закрывается от меня.

— Ладно, мне пора, — прячет руки в карманы халата и жмет плечами, — у нас сейчас обед будет, а потом положено спать, — опять скупая улыбка.

— Конечно, — соглашаюсь осипшим голосом.

Еще один невыразительный взгляд в мою сторону, сухое «пока» и она уходит, оставив меня одного в кабинете, пахнущем лекарствами.

Я стою и не знаю, что делать. Между нами стена. Растет, ширится с каждой минутой.

Проклятье! Я так ничего вразумительного и не сказал. Как пацан сопливый. Хотя…сегодня она меня не стала бы слушать… ей было все равно. Охрененно неприятное чувство.

Внизу в холле, вспомнив в последний момент, снимаю бахилы, комком бросаю в мусорное ведро. Возвращаю халат, взамен забирая дубленку со стула, на который бросил второпях, и иду на улицу.

Только там, на холодном пронизывающем ветру до меня доходит смысл Наташкиных слов.

Ребенок от меня! Я ей верю безоговорочно, и когда первоначальный шок и ступор рассеиваются, чувствую, как в груди заходится сердце от иррациональной радости, такой искренней и горячей, что становится не по себе.

Я готов вернуться обратно, найти ее в этом царстве беременных женщин, схватить в охапку и зацеловать, за то, что она сделала. Хотя раньше за то же самое мечтал придушить. Теперь все с ног на голову переворачивается, будто смысл жизни перекраивается, собирается по-новому.

И она сколько угодно может от меня отворачиваться, отталкивать — никуда ей от меня не деться. Сама напросилась, теперь уже не отпущу!

Когда проходящая мимо пожилая женщина посмотрела на меня хмуро, с подозрением, я понял что стою на ступенях больницы и улыбаюсь, как идиот.

Ну и плевать. Я счастливый папаша — мне можно!