Глава 16. Таисия

В дверь кто-то настойчиво названивает, и я бегу открывать, небрежно кинув ложку на стол. Она соскальзывает и валится с подставки. Капли борща марают белую майку.

Черт.

Я сжимаю зубы. Увидев Соболева, тут же злюсь.

Мы не договаривались. Это нечестно.

— Привет, — произносит он серьезно, опуская взгляд на майку. — Это что? Типа один-один? — кивает на уродливые красные пятна в районе живота.

Брюки свои мне припоминает. Не может забыть, как я такого идеального Ванечку могла пристыдить? Еще и бросила предварительно…

— Привет. Будь так добр, сообщай, пожалуйста, перед тем, как захочешь зайти к Эл, — стараюсь как можно спокойнее произнести.

Но мое лицо выдает меня с головой. Да и из ушей пар валит.

— Я сообщил, — произносит Ваня, нагло подталкивая меня вглубь моей же квартиры.

Невыносимый гад!..

Соболев снимает пальто, размещая его на моей вешалке. Сразу же направляется в мою ванную и моет руки моим мылом. Просто чудесно, твою мать!

— Когда это ты сообщил? — кидаю упрек в широкую спину, упакованную в серый пиджак.

Ваня смотрит на меня в отражение зеркала и спокойно просит:

— Сбавь тон, Тая, и посмотри входящие сообщения.

Когда я разворачиваюсь, мне ужасно хочется хлопнуть дверью, но Алиса спит и… в общем, просто жалко жертвовать детским сном. А этот упертый баран все равно ничего не поймет. Он всю жизнь делает то, что хочет.

Забежав на кухню, выключаю плиту и хватаю телефон с подоконника. И правда, есть от него сообщение.

Отправлено сорок минут назад.

Сорок!

Он бы еще будучи на пороге предупредил.

— Ты издеваешься? — заявляю прямо, убирая телефон.

— Что?

— Так не пойдет, Вань. У меня тоже могут быть свои дела. Больничный заканчивается, Адель скоро приедет от мамы. У меня есть личная жизнь, между прочим.

— Да ладно? — усмехается он.

— Можно ведь как-то заранее сообщать?

— Это я от тебя слышу? — тоже злится.

Я сразу замолкаю.

Чувствую, что сейчас снова будет срыв.

Если кто-то и считает, что Соболев спокойно принял новость о существовании дочери и начал сразу общаться со мной, как ни в чем не бывало, то это совершенно не так. Периодически Ваня злится, намеренно меня игнорирует или грубит.

Я терплю, понимая природу его поведения. Но всему когда-то приходит конец.

И моему хорошему отношению тоже.

Уже собираюсь выставить его вон, как он, снимая пиджак, произносит:

— Я действительно сообщил поздно. Дело в том, что завтра придется вернуться в город. Скорее всего, на неделю, может, больше. Сегодня единственный день, когда я могу увидеться с Алисой перед отъездом.

Глубоко вдохнув, пытаюсь успокоиться. Причина весомая. Можно спрятать своих внутренних собак в клетку.

— Хорошо, — невозмутимо соглашаюсь. — Алиса пока спит. Надеюсь, проснется через час, иначе весь наш режим насмарку. Будешь чай, Вань?

Соболев ведет взглядом по кухне, его ноздри раздуваются. Глаза останавливаются на плите с кастрюлей. Мне кажется, я отчетливо слышу, как он давится слюной, поэтому удрученно добавляю:

— Или борщ... Хочешь?

— Буду и то, и другое. Спасибо.

Он садится за стол и внимательно смотрит, как я тянусь за тарелкой. По позвоночнику будто солнечный зайчик пробегается и замирает в районе ягодиц. Думаю, что надо срочно переодеться. Сменить майку с домашними шортами на спортивный костюм.

И носки. Обязательно нужны носки. Босоногой рядом с Соболевым я себя ощущаю слишком уязвимой. Голой.

— А что с работой? Это из-за нашего объекта? — спрашиваю, чтобы хоть как-то заполнить паузу.

— Нет. Со школой все в порядке. Надо подменить Мира, они в отпуск собрались.

— Да?

— Да. Всей семьей…

Обстреливаем друг друга короткими взглядами. В его глазах молчаливый упрек.

«У нас могло быть так же»

Я ставлю тарелку с супом прямо перед ним, хоть мне и хочется одеть ее на голову. Но… во взрослой жизни надо уметь находить компромиссы. Хотя бы с собой. Поэтому тарелка с борщом остается стоять на столе, а вот Соболев обойдется без сметаны.

— Рада за Мию, — произношу тихо. — У вас много работы? Аврал?

Ваня аккуратно извлекает ложку из моей руки. Так, чтобы не дай бог не задеть мои прокаженные враньем пальцы.

— Ну, как сказать много?.. «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!» — цитирует.

— О, это ведь «Алиса в стране чудес»? — удивляюсь.

— Да.

— Мне… нравится.

— Мне тоже.

Это настолько с его образом не вяжется, что я даже не знаю, что сказать. Ваня, кажется, забывается. Продолжает рассуждать:

— До сих пор не верится, что у меня теперь есть Алиса…

— Ох… Даже две, — не упускаю я повода его уколоть.

Соболев пожимает плечами и продолжает есть борщ.

Я любуюсь на мужские запястья и пальцы.

Когда тарелка оказывается пустой, наливаю чай. Все это время мы практически не разговариваем. Я надеюсь, что так будет и дальше, но, когда снова падаю на стул напротив. Ваня тяжело вздыхает и предлагает:

— Давай поговорим, Тая…

— О чем?

— О том, почему так все произошло?

— А смысл?

Поднимаю на него глаза и смотрю в упор. К разговору начистоту я совершенно не готова.

От Ваниного взгляда на моем лице наверняка уже образовалась дыра, но Соболеву будто все равно. Он продолжает сверлить новую.

— Расскажи, почему ты сбежала? — игнорирует вопрос.

И снова мне хочется инстинктивно закрыться от него. Сбежать. Но… у нас дочь.

Мы на всю жизнь повязаны… хм, нет, не розовой, а голубой ленточкой. Наша малышка терпеть не может любимый цвет Барби. Мой цвет. Алиса, как истинная дочь десантника, в свой год с небольшим обожает голубой. Бывает же так?..

— Тая…

Его голос не ласковый и не грубый. Скорее, нейтральный.

Я решаюсь.

— Я… хм… так скажем, узнала, что у тебя есть другая, — хриплым голосом выговариваю.

— Другая? Что за бред? Я тебе не изменял. Никогда.

— Дело не в физической измене…

Ваня морщится, но молчит. Боже, просто молчит. Непонимающе проводит по волосам пятерней. Его скулы чуть розовеют.

— Бред…

— До свадьбы ты говорил, что ты однолюб… — продолжаю с завидным спокойствием. Так же, как и он, держу все эмоции под засовом. — Даже уходил от прямых вопросов. Я восприняла это определение на свой счет. Но, как оказалось, ты говорил о своих чувствах к другой девушке… Я не смогла этого вынести.

Прерываюсь, потому что Соболев вскакивает с места и отходит к подоконнику. Нервно бьет по карманам в поисках сигарет, а потом разворачивается ко мне и разводит руками:

— Бред какой-то. Тая. Это полный бред. Какая к черту любовь? Я старался заботиться о тебе, помогал. Защищал и поддерживал. Я думал мы… мы семью создали? Крепкую. На всю жизнь. Ты… ты ведь была полностью моим человеком: адекватной, умной, понимающей? А сейчас говоришь, что ты ушла от меня. Нет, не ушла, сбежала, потому что что-то там услышала? От кого? Кто этот человек?

Мотаю головой, давая понять, что не собираюсь выдавать своего информатора. Пытаюсь унять бьющееся о ребра сердце.

И… задаю прямой вопрос.

Вопрос, который я должна была озвучить еще тогда, получив обручальное кольцо, которое я храню в тумбочке возле кровати.

— Ну, согласись, ты ведь не любил меня, когда сделал предложение, Вань?

Шепотом. Еле слышно.

Закусываю губу от обиды, потому что Ваня сразу не отвечает. Помотав головой, отворачивается. Я, как дура, несколько раз проезжаюсь взглядом вдоль его позвоночника снизу вверх и обратно.

Протолкнув глотком чая ком в горле, пытаюсь экстренно выстроить барьер между прошлым и настоящим, чтобы не разрыдаться, пока мы обсуждаем нашу короткую семейную жизнь.

Это как сход лавины в горах.

Ничего уже не исправить. Мир не станет прежним. Все прошло и обратно не вернется.

— Возможно, мои чувства не были слишком глубокими тогда, — сознается Ваня, упираясь в откос локтем. — Но… я тебе и не врал. Никогда.

— Забыл предупредить про нее. Это одно и то же.

— Я попросил тебя дать мне время, — повышает он голос.

— Ты не сказал почему, — отвечаю также громко.

— Мы... встретились с тобой не вовремя, меня действительно в тот момент переклинило. Так бывает. Запретный плод, как хочешь назови. Девушка оказалась несвободной, неготовой. А ты...

Закусываю губу, чтобы не разрыдаться.

Так глупо.

Безнадежно.

— А я просто оказалась под рукой, — горько выговариваю. — На замену, Вань. Да?

Это больно.

Даже несмотря на барьеры с прошлым.

— На замену? Если ты так считаешь… — Соболев снова смотрит на меня и переводит взгляд в сторону спальни, где мирно спит наша дочь. — Значит, действительно не зря ушла.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Ты сама спросила про смысл, - пожимает он плечами. - Суть я уловил, разбираться дальше кто прав, кто виноват, не хочу. Ты что-то там услышала. Приняла на свой счет. Решила меня наказать. Даже слова не сказала — ушла. По самому больному сценарию ударила...

— Я предупредила маму, пока добиралась до места. Она решила, что не будет тебе рассказывать. Разозлилась на тебя. За это я прошу прощения. Правда, я так не хотела. Я клянусь, Вань Разговаривать с тобой тогда об этом было выше моих силой, я бы не справилась. Как только я смогла, попыталась донести до тебя свое решение через Мирона. И вообще…

Закрываю рот, чуть раньше, чем наговорю кучу глупостей.

Я и так слишком разоткровенничалась. Правда в больших дозах может вызвать отравление, а наши взаимоотношения с отцом моей дочки и так прочностью не отличаются.

— Когда ты узнала, что беременна, Тая? — спрашивает Соболев, не сводя взгляда с моих трясущихся рук. — Когда ты узнала, что ждешь Алису?

Боюсь поднять глаза на него, чтобы не увидеть разочарования на лице. Разочарования, сдобренного равнодушием. Адская смесь.

— Скажи, что ты ушла, еще когда не знала… Дай мне хоть один шанс тебя как-то оправдать. Хотя бы один.

Равнодушие в голосе пропадает и Ваня… просит. По-человечески. Будто для него это и правда важно.

Мотаю головой, чтобы он догадался. Увы. Оправдать меня не получится.

Я ушла от него, зная о том, что у нас будет ребенок…

Таисия

В следующую секунду все меняется. Меняется, потому что я вдруг понимаю: больше всего на свете я устала оправдываться. Сначала перед мамой, потом перед Яной Альбертовной, сейчас перед ним…

Устала, черт возьми!..

Одновременно с этим по-новому смотрю на Соболева. Как он злится, сжимает кулаки, растирает нервно запястья, перерабатывая свой гнев. Как гуляют рельефные грудные мышцы под рубашкой.

Что мы с ним вообще могли найти друг в друге?

Ваня — прямолинейный, никогда не подбирающий слова, слишком грубый. С мужицкими замашками. Я же, наоборот, беспрерывно опасающаяся кого-то обидеть, зажатая, переживающая все в себе. Утонченная натура, как любит говорить Адель.

Как мы оказались вместе? Что этому способствовало?

Зачем?..

Да к черту все и всех…

К черту, ей-богу! Больше всего мне надоело чувствовать вину перед собой. Я поступала так, как считала нужным. О чем-то жалею, что-то уже не исправить. Что-то, наверное, и не стоит исправлять. Поздно.

Важно понимать, что я четко разграничиваю вину и виновность. Для того чтобы почувствовать первое не обязательно наличие второго. Вина — это то, что помогает приспособиться к сложной ситуации. Благодаря ей, я долгое время чувствовала себя живой. Благодаря ей, я не подала на развод. Но сейчас вина — это еще и то, что меня тормозит и не позволяет идти дальше.

Я зациклена.

Я запуталась.

Я целых два года варюсь в кислом компоте из своей любви и его не любви. Его наказываю, себя наказываю. Воспитатель из меня никакой. А ситуация простая: испытывая вину за то, что ушла, я чувствую себя плохой. А раз плохая, разве могу заслуживать счастья?

Ну, какое счастье, милая? — слышу внутренний голос. — Нет. Только хардкор. Только страдашечки.

— Даже не знаю, что сказать, — разочарованно произносит он.

Правда, достал! Драма в нашей жизни стала такой привычной, что уже не цепляет.

— А почему ты вообще решил, что мне это важно? — вскакиваю и тоже повышаю голос ровно до той отметки, до которой позволяют материнские чувства, чтобы не напугать безмятежно спящую Эл. — Почему ты, Соболев, вдруг решил, что мне важно, что ты скажешь? Ты мне тоже никто. Никто!!! Понял?

Бью его же словами. До кровавых отметин.

Никто. Никто. Никто. Повторяю, чтобы выдолбить этот «статус» на надгробии нашего короткого брака.

Теперь пялимся друг на друга совсем иначе. Мы, как два оголенных провода, которые вот-вот воспламенятся и снесут к черту все живое.

— Ты женился на мне, испытывая чувства к другой, — зло выговариваю, ошметками разбрасывая свою ярость в воздухе и тыкая в твердую грудь указательным пальцем. — И ты сейчас обвиняешь меня?

Он хватает мою руку в районе запястья и привлекает за неё к себе. Мир сужается до двух наших напряженных тел, трущихся друг об друга.

— К тебе я тоже испытывал чувства, но тебя это не остановило, — цедит Ваня мне в лицо, обдавая горячим дыханием.

— Да ладно? Чувства? У тебя? Ко мне? — усмехаюсь и со всей дури бью ладонью в твердое плечо. — Тебе нравилось трахаться. Только трахаться. В любое время суток и на всех поверхностях. Вот в это я поверю.

Ваня сжимает челюсти и одним магическим взглядом зажигает внутри меня лампочку. Лампочку, которую в следующую же секунду разбивает вдребезги своим фирменным сарказмом, произнесенным шепотом на ухо:

— Тебе тоже нравилось трахаться со мной, Тая. Мне можешь врать сколько угодно, но не ври себе. Ты и сейчас хочешь!

Тут не поспоришь, но я для приличия мотаю головой, с силой отталкиваю его и одергиваю майку. Слишком двусмысленно смотрятся возбужденные соски, явно просвечивающие, иначе Соболев так бы на них не пялился. Ноги подкашиваются от волнения. Я опускаюсь на стул и дальше слушаю, опустив глаза.

Соболев заводится, убирает руки в карманы брюк, ходит по кухне, как заведенный.

— Ты как-то сказала, что-то вроде того, что нелюбимым приходится быть идеальными? По твоей логике получается, что любимым тоже приходится туго. Или это правило работает только на тебя?

— С чего это? — сквозь зубы выплевываю.

Ненавижу его. Всем сердцем ненавижу. Разве так бывает, чтобы за полчаса от одной эмоции к другой, прямо противоположной, как воланчик ветром отбрасывало? Хочется вцепиться в его лицо и не знаю… Не знаю, что с ним сделать. Или расцеловать, или расцарапать. Драма снова цепляет до мурашек.

— Ты утверждаешь, что любила меня? — Соболев тоже заведен до предела. — Но что-то там услышав даже не дала мне шанса объясниться, умотала так, будто я конченый. Самый конченый человек в этом долбанном мире.

— При чем здесь это? — ахаю.

Как он мог так все перевернуть? Как у него так все получается? С ног на голову и обратно.

— Я начинаю подозревать, что тебе просто хотелось замуж, Тая. Свадьбу эту, о которой все девочки мечтают. Три баяна порвали, а как только началась настоящая жизнь, она тебя устраивать перестала? Все?

— Большей ерунды я не слышала, — снова распаляюсь. — Только ты мог такое придумать. И правда конченый!

— Ты, по-моему, выходила замуж за вменяемого человека. Я никогда тебе не врал и обо всей херне ты могла у меня спросить. Но тебе это не надо было, наша семья тебе на фиг не сдалась. Скажи мне, чьими глазами ты на меня смотрела? Глазами Инги?

— При чем тут мама? — пугаюсь.

— Ты даже не попыталась выяснить хоть что-то! Сама обвинила и вынесла решение. Вердикт — ви-но-вен. Неидеальный, блядь…

Ваня отшатывается и застегивает пуговицу на пиджаке, будто собрался уходить. Я пытаюсь хоть что-то найти в свое оправдание.

Потом меня, конечно, подкидывает. Оправдание?

Сколько можно манипулировать моей виной? Он ходит сюда, как к себе домой. Борщи ест, только капуста на зубах хрустит, ведет себя как попало, а я все терплю. Даже на работу не выхожу, чтоб ему поудобнее было, хотя Алиса давно выздоровела.

— Ладно я, — не унимается он. — Ты на всех забила. На моих родителей, как будто их и не было. Ты хоть подумала, что у Алисы помимо тебя и меня есть еще бабушка и дедушка, Соня, Маша?..

Я помалкиваю, понимая, что он ни в коем случае не должен узнать о помощи Яны Альбертовны. Не хочу давать ему козыри. Наша игра и так не в мою пользу.

— Как они? Как Сонька? — спрашиваю, чтобы хоть немного сбавить обороты.

У меня, по-моему, даже ресницы обгорели, так между нами жарко.

— Сонька учится. В Питере. Еще одна оторва. Но тому, что у нас есть Алиса порадовалась. Минут тридцать в трубку верещала.

Я не сдерживаю улыбку.

— Они не с Костей? — спрашиваю, потому что мне правда интересно.

— Нет.

— Значит, она все-таки выбрала медицину?

— Херней маяться она выбрала. Как и ты.

Я поглядываю на дверь в спальню, впервые мечтая, чтобы дочь проснулась пораньше. Пусть потом хоть полночи не спит, только избавит меня от разговора с ее взбесившимся отцом.

— Ты хоть раз подумала об Алисе, а не о себе? В жизни нет никаких гарантий. А если бы со мной что-нибудь случилось? Если бы я заболел, умер? Алиса никогда бы не увидела отца. Но это ведь не важно, да? Важно щелкнуть меня по носу. Да побольнее. Со всего маха, чтоб размазало.

— С тобой ничего не случилось, — напоминаю, наблюдая, как Ваня снова бьет по карманам. Эта привычка курильщика никогда меня не раздражала, но сейчас я за нее цепляюсь как за соломинку. — Курил бы поменьше и не случится.

— Я уж саму решу, — ворчит. — Без сопливых скользко.

Усмехаюсь, потому что вижу, как на автомате он расстёгивает пуговицу на пиджаке уже в третий раз.

В этот момент Алиса плачет, и мы переглядываемся. Кажется, в его глазах тоже облегчение.

Следующий час наконец-то занимаемся тем, в чем у нас полная идиллия. Естественно, не сексом.

Я умываю Алису и усаживаю ее в детский стул, фиксируя столик. Пытаюсь накормить обедом, но дочь слишком возбуждена появлением в квартире отца — кушать отказывается, слушаться тоже. Хохочет, строит глазки и тянет к нему руки.

Все это выматывает меня раньше, чем хотелось бы, и Ваня впервые просит сам попробовать накормить нашу дочь. Я соглашаюсь. Хочет человек в середине дня быть облитым борщом, что ж поделать?

Когда в следующий раз, уже переодевшись в безопасный спортивный костюм, появляюсь на кухне, Алиса успешно доедает свою порцию. Все вокруг, ровно как и белоснежная рубашка на Соболеве, сияет чистотой. Я сжимаю зубы, но благодарю Ваню за помощь. Он на азарте просит разрешения умыть Алису и я, конечно, не могу ему отказать, только подсказываю, в каком ящике лежат чистые полотенца.

Бью себя по рукам, чтобы отключить контроль. В конце концов, как бы я ни старалась, упрекнуть Ваню, как папу Алисы, я не могу. Он всегда крайне осторожен и деликатен. Не то, что со мной…

Из ванной комнаты Соболев возвращается притихший, еще какое-то время он играет с дочкой, пытаясь разобрать ее пока невнятную речь. А ближе к вечеру, отстраненно попрощавшись, уходит, так и не взглянув на меня.

Умываясь перед сном, я, кажется, догадываюсь о причине резкой перемены его настроения. Ухватившись за ручку приоткрытого ящика под умывальником, тяну ее на себя и обнаруживаю вещи Яны Альбертовны, оставленные ей в спешке: расческу, небольшой флакон ее любимых духов и черный матовый футляр для очков…