Глава 18. Иван

— Что у вас тут происходит? — интересуюсь у отца.

Он выглядит странно. Взвинченным и, пожалуй, расстроенным. Игнорируя мой вопрос, после рукопожатия уходит в сторону кухни. Я скидываю куртку с кроссовками и отправляюсь за ним, до сих пор не понимая, что делают у порога два объемных чемодана с вещами? В отпуск, что ли, собрались? Мама всегда называет последний квартал года адовым. Так что это вряд ли.

Попутно отмечаю малейшие изменения, произошедшие здесь. В гостиной небольшая перестановка, в коридоре новая картина, но в доме привычный, берущий душу в тиски аромат.

Вдох-выдох. Живым себя ощущаю. Собой.

Озираюсь, испытывая абсолютно разные чувства: ностальгию по детству, горечь, потому что не был дома давным-давно и радость. Радость, что снова здесь оказался. Пусть и спустя время.

Как ни крути, родительский дом — это место, где тебя примут любым. Возможно, в особо острый момент и осудят, бывает всякое. Даже у близких людей возникает предел. Терпения и любви.

И у нас вот случился.

Я не фанат алкоголя. Никогда не был и сейчас нет. Не буду оправдываться, в жизни случился тяжелый период, когда так было легче. Мне важно было получить анестезию. Пусть и искусственную. Я проявил слабость, которая испортила отношения со всем миром. К сожалению, вряд ли можно что-то исправить, но человеческие ошибки отличаются одной важной особенностью: их никогда не стереть из нашей биографии, но есть шанс не повторять.

Пока отец готовит кофе, решаю поискать маму. В три прыжка преодолеваю лестницу, как в детстве. Нетерпеливо и быстро. Ехал сюда с главной целью — поговорить, но сейчас понимаю, что соскучился я больше.

Заебался. Злиться, искать виноватых и разбираться в коварных хитросплетениях судьбы.

— Мам? — стучусь в спальню.

— Да.

— Привет.

Нахмуриваюсь, увидев на всегда спокойном, улыбчивом лице то же выражение, что и у отца две минуты назад. Еще и припухшие глаза.

На кровати ворох из вещей.

Мама смотрит на меня немного растерянно. Сам не замечаю, как оказываюсь рядом и заключаю в объятия хрупкие плечи. Сердце долбит как ненормальное.

Все-таки с родителями мы крепко сцеплены хирургическими нитями. Да, они имеют свойство рассасываться со временем, но это не мешает быть одним целым.

Когда долго не видишься, кажется, ты большой и взрослый, а потом срубает. По живому. По-настоящему. И с Лисенком так же хочу. Чтобы всегда чувствовала это. Моей дочкой. Даже когда вырастет.

— Привет, Вань, — отвечает мама с напускным весельем. — Ты мне так ребра сломаешь. Рада тебя видеть. Хотя ты, наверное, думаешь по-другому.

Отстраняюсь, чтобы встретиться с ней взглядами.

— Твоя протеже уже напела? — ехидничаю.

— Зря ты так о Тае, — она указывает в сторону кресел у окна. — Давай поговорим. Если ты, конечно, хочешь.

С того момента, как в ванной комнате я увидел вещи, которые стопроцентно принадлежат маме, я пережил целый спектр эмоций. В основном негативных. Может, и к лучшему, что друг напротив друга мы оказались только спустя почти двое суток. Безликая, тысячекилометровая трасса и активная тренировка с парнями забрали все эмоции на себя. Осталось лишь непонимание… И обида, если быть честным.

— Злишься на меня? — спрашивает мама, выпрямляя спину.

Мэрство однозначно сделало ее сильнее. Возможно, даже черствее, но это хорошая чёрствость. Правильная. Она не про равнодушие. Точно. Скорее, про несгибаемость характера и волю к справедливости.

— Злюсь.

Мне не хочется юлить, как с Таей. Именно в разговоре с мамой хочется честности, которая при общении с моей женой сейчас просто не возможна. Честность — это то, что делает отношения настоящими и живыми. В нашем случае подобный мазохизм не имеет никакого смысла. Есть вещи, которые можно объяснить только близкому человеку, а мы, увы, таковыми не являемся. А может, и не были никогда.

— Вернее, злился, мам. Как-то отпустило…

— Я рада, что ты приехал, Вань. Именно сегодня, — вздыхает она, глядя в окно, за которым давно стемнело.

Я вступаю первым:

— Ты сразу все знала, да? Еще когда она только уехала.

Меня останавливает предупреждающий взгляд.

— Ты тоже думаешь, что я такой монстр?

— Я так не думаю…

— Я узнала несколько месяцев назад…

— И почему мне не сказала? — задаю резонный вопрос, который, черт возьми, кручу в голове вторые сутки.

Почему?..

— Ох, я так долго ждала этот наш разговор, что немного растерялась. Прости, — мама качает головой и вытирает набежавшие слезы.

Я, словно снова становлюсь маленьким мальчиком, который во что бы то ни стало хочет, чтобы родители никогда не грустили. Одновременно с этим и утешить мне ее нечем. Ситуация, в которой мы оказались, пиздец какая необычная. Так сразу и не поймешь, кто прав, кто виноват?

А нужно ли вообще искать виноватых?

Пододвигаю коробку с одноразовыми салфетками и продолжаю ждать, когда мама соберется с силами. Я слишком хочу знать правду. Я слишком долго за ней ехал.

— Ты помнишь, я работала в кризисном центре? — начинает она издалека.

— Да. Сегодня вспоминал…

— С тех пор я многое уяснила, Вань. В ситуации с Таисией меня беспокоили две вещи. Первое, что женщина, загнанная в угол, всегда найдет, как из него сбежать. Тем более, если это касается ее ребенка. Мне было важно, чтобы она хоть кому-то доверилась, кроме восемнадцатилетней сестры, думающей эмоциями. Прости, но этим человеком оказалась я.

— А второе…

Мама замолкает и теребит в руках платок. Потом возвращает его на стол.

— Второе, это то, что женщине надо всегда дать время. Нельзя настаивать, можно только мягко подтолкнуть.

— И что сделала ты, чтобы подтолкнуть?

Она пожимает плечами.

— Вмешалась в тендер от Министерства образования?

Утвердительно кивает.

Я приподнимаюсь в кресле и нервно стираю несуществующую пыль со столика. Сжимаю зубы, злюсь. Пытаюсь уложить на лопатки агрессию внутри.

— У меня нет иллюзий, Вань. Я знаю, что поступила жестоко по отношению к тебе…

— Немного не по себе, что ты выбрала не меня в этой ситуации, — соглашаюсь.

— Я выбрала ВАС. До последнего ждала, что Тая расскажет сама. Ты должен был узнать от нее. Это правильно. Так должно быть. Понимаешь?

— Не совсем, — серьезно отвечаю.

Вряд ли когда-нибудь пойму.

— В любом случае я рада, что все случилось и ты наконец-то узнал об Алисе, — переводит мама тему. — Пусть и не от меня. Она чудо, правда?

— Да… Очень красивая. И такая большая, — во рту горечь. — Я многое пропустил.

— Ты наверстаешь, я уверена. Ты будешь отличным отцом.

Сомневаюсь, но киваю.

— В младенчестве Алиса очень на нашего папу походила, Вань. По крайней мере, по фотографиям так кажется.

— Я не видел, — скалюсь.

— Тая тебе не показала? — удивляется она.

— Нет. Не показала. А самому просить… как-то унизительно, что ли. Не те у нас отношения.

— В вас обоих слишком много гордыни, — заключает мама. — Но у меня есть несколько снимков. Я тебе сейчас покажу, ты должен это увидеть, — она тянется за телефоном.

Моя рука дрожит, когда я его принимаю и судорожно перелистываю кадры.

Вот Алиса, совсем маленькая, в прозрачном больничном кювезе с розовой биркой, с прищепкой на животе, щедро политой зеленкой. Затем на весах. На пеленке голышом. Беззащитный комочек с красноватой кожей.

Следующий снимок — моя дочь на руках у своей матери.

Хочу смотреть только на ребенка, но не получается. Тая в обычной хлопчатобумажной ночнушке. Фигура чуть пышнее, чем сейчас, потемневшие волосы забраны в небрежный пучок на макушке, на чистом от косметики лице — явная усталость. Вглядываюсь в светлые, голубые глаза, чтобы хоть что-то понять для себя. Хоть немного понять её. В них вижу все: и радость, и страх, и, пожалуй, отчаянную решимость.

Почему-то эта фотография действует на меня сильнее всех остальных, но эмоций себе не позволяю. Я быстро перекидываю все, что увидел на свой номер, и отдаю телефон внимательно следящей за мной маме.

Становится неловко.

Растерев лицо ладонями, киваю на груду из вещей.

— Вы в отпуск собрались?

— Нет, что ты? Какой отпуск? — грустно произносит она и смотрит в мое лицо с такой же решимостью, как Тая на снимке. — Мы с папой пока поживем отдельно, сынок.

В груди что-то рвется. Незримо, но больно.

— Почему? — выдавливаю из себя.

— Я так решила…

— Это из-за меня, да? Ты не рассказывала папе? Он не знал… — догадываюсь.

— Конечно, нет. Он бы никогда меня не понял. И не поймет. И ты не поймешь, но простишь, потому что я твоя мама. А папа — не простит.

— Мам, мы… мы ведь сами разберемся. Не стоит из-за этого…

— Успокойся, — мягко останавливает мама. — Дело не в этом. Вы с Таей точно не виноваты. Разбирайтесь со своими отношениями, мы с папой взрослые люди.

— Я уже сомневаюсь.

Шутка ли, разъезжаться, когда вам глубоко за сорок?

Почему-то новость о разладе в отношениях родителей усиливает фантомную дыру в груди до того состояния, когда уже невозможно терпеть.

Есть в этой жизни хоть что-то вечное? Хоть что-то?

— Семья — это двигающиеся в одном направлении люди, Вань, — объясняет мама. — С общей мечтой, если хочешь. Этот постулат особенно чувствуется, когда дети вырастают. Мы не принимаем никаких скоропалительных решений, но я хочу взять паузу. Девочкам сообщу сама.

— Не верится, — единственное, что могу произнести.

Осматриваю спальню родителей. Их брак для меня всегда был незыблемым. Фундаментальным.

— Все будет хорошо, — произносит мама живо, но по ощущениям, чтобы взбодриться самой. — Не беспокойся за нас. Вам сейчас важно наладить отношения с Таей. Будь с ней, пожалуйста, помягче.

— Как-то не получается, — честно признаюсь.

Мама, чуть наклонившись, ободряюще сжимает мои ладони.

— Ты отойдешь, Вань. Вот увидишь. Ты сильный, а доброта — это первый признак силы.

— Может, мне с папой поговорить? — спрашиваю, наблюдая, как она поднимается, направляется к кровати и продолжает собирать вещи.

— Не стоит, Вань. Думаю, выслушав его доводы, ты еще больше расстроишься.

— Но почему он тебя не остановит? Мне кажется, вы совершаете огромную ошибку.

Мама словно не слышит.

— Оставайся сегодня у нас, поспишь у себя. И мне будет как-то… полегче, что ли.

— Конечно.

Спускаюсь и ужинаю с отцом. Без мамы. На мои вопросы он отвечает односложно: «Разберемся». Улыбается, только когда я показываю фотографии Алисы. В том числе те, что получил от мамы.

Чуть позже, устроившись на кровати в своей комнате, занимаюсь тем, что пересматриваю фотографии дочки, и веду односложную переписку с Алисой Бах.

Горечь от разговора с мамой и принятого ей решения, еще не прошла. Для меня эта новость подобно разорвавшейся бомбе. До нее было не очень, а сейчас совсем туго.

В Москве чуть меньше одиннадцати вечера. Захожу в переписку с Таей и интересуюсь:

«Как у вас дела?»

И опять ответ поступает незамедлительно.

«Все хорошо. Алиса спит.»

«Это хорошо. Я по делу. На следующей неделе планирую направить тебе денежный перевод. Это на рождение Алисы и моя доля за прошедший год. Впредь я планирую и дальше её обеспечивать. За это не беспокойся»

«Нам всего хватает, но спасибо, Вань. Это очень мило»

Закрыв приложение, пишу указания в электронном письме нашему с Миром бухгалтеру, чтобы утром она подумала, как можно выдернуть деньги со счета и не нарваться на дикие проценты, но отвлекаюсь на новое уведомление.

«Ваня. Я хочу тебе сообщить, что завтра выхожу на работу. С Алисой останется няня. Ее зовут Ярослава, и она отличный специалист. С образованием и кучей рекомендаций. Я отправлю тебе ее телефон, впредь будешь созваниваться с ней».

«Не терпится вернуться к Янковскому?» — срываюсь.

«При чем здесь Макс? Ты пьян? Я слышала, что у тебя проблемы с алкоголем, но не думала, что они такие серьезные»

Морщусь в темноте. Довольно жестоко, учитывая, из-за кого эти проблемы начались.

Злость застилает глаза, и я печатаю в ответ такие же колкости, но вовремя их удаляю. Тая тоже, судя по статусу, что-то непрерывно печатает. Потом выходит из сети, а затем снова печатает. За пять минут статусы сменяются несколько раз, а потом в переписке появляется новое сообщение:

«Прости, Вань. Я правда не хотела тебя обидеть»

«Все нормально»

И снова она периодически печатает ответ. Долго. Будто пишет и стирает то, что хотела сказать.

Я как идиот пялюсь в светящийся экран.

«Я про развод хотела тебе спросить. Ты сам его предложил, но не торопишься. Через Загс не получится. Нужно обратиться к мировому судье. Мне с Алисой это сделать некогда, поэтому я прошу тебя заняться этим вопросом в ближайшее время».

Вскакиваю с кровати и перечитываю. Раз за разом.

Все это время находиться в браке было не очень удобно. В нашей стране слишком сложно вести малый бизнес без подписи супруги на каждом бланке. Мирон несколько раз просил подать на развод в одностороннем порядке. Я отмахивался. Мол, не до того.

«Вань?»

Не дыша, набираю ответ:

«Я здесь. Ты хочешь, чтобы я занялся этим?»

«Хочу. Займись» — отвечает она спустя пару минут.

Я еще раз пересматриваю фотографию из больницы. Вопросов миллион. Кто ее встречал из роддома? Как она справлялась одна все это время? Мия дочь даже искупать в одиночку была не в состоянии, Мир постоянно помогал и был рядом.

Наверняка Тае было сложно. Иногда невыносимо. Порой ужасно невыносимо.

Но она ни разу не позвонила. Ни разу.

Почему?

В эту минуту мне хочется запрыгнуть в машину и гнать по ночной трассе, чтобы вытрясти из нее один лишь ответ. Почему? Неужели, я такой хреновый, что вообще не достоин ни единого шанса?

Видимо... да.

«Вань? Ты ответишь?»

Непонимание захватывает. За ней приходит злость. Потом отчаяние.

Доброта — это признак силы, вспоминаю. Наверное, пришло время отпустить все эмоции и ее…

«Хорошо, Тая. Я все решу»