Глава 20. Таисия

Те дни на Красной поляне прошли… очень необычно. Макс собрал большую часть московской тусовки в современном гостиничном комплексе, состоящем из одноэтажных шале.

Вокруг склоны высоких гор. Снег. Слепящее солнце.

Было чудесно.

Все веселье началось еще в аэропорту, продолжилось в салоне самолета и плавно перетекло в горы. Днем мы катались на сноуборде и пили горячий безалкогольный глинтвейн, вечером всей гурьбой встречались у камина или шли в местный паб.

Ощущение детского лагеря не покидало.

Но вместе с тем я безумно скучала по Алисе.

Только мамы меня поймут. Это странное, практически физическое ощущение, что чего-то отчаянно не хватает, преследовало меня день и ночь. Все равно, что отправиться в путешествие без руки или без ноги.

Каждый вечер мы созванивались по видеосвязи. Я, как правило, закрывалась в ванной комнате или на кухне, и долго ворковала с дочкой. На третий день на глаза набежали слезы. Соболев тут же начал подначивать и шутить по поводу Максима. Мол, не справляется твой начальник, раз ты такая грустная. Недорабатывает.

Ваня злился.

Это явно читалось по резким фразам и опасному блеску в глазах.

Я тоже взбесилась.

Высказала ему все, что думаю. Зачем-то припомнила его девушку. Это было некрасиво. Я страшно оскорбила Алису в порыве гнева. Бросила трубку. Разрыдалась.

Ваня тут же перезвонил и извинился.

Мы поболтали. Помирились.

Даже если между вами пропасть длиною в развод и боль, можно найти слова, чтобы сохранить отношения. Мы все разные.

Максим еще до Нового года, узнав о документальном разводе, в очередной раз пригласил меня выпить вина. Я согласилась. Вечер получился отличным. И мы его повторили. Потом предложил встречаться. Не настаивал и не давил. Я ответила неопределенно, но Янковский будто этого не услышал.

Мы продолжили наши свидания. Ходили в театр, пару раз в кино. В планетарий. Разговаривали, узнавали друг друга.

Наверное, найдутся те, кто меня осудят. Но я просто решила жить дальше.

Да, я выходила замуж, четко полагая, что Иван Соболев — мой первый и последний мужчина. И я была ему верна.

Я его… любила. Правда.

Если бы это было не так, то жизнь никогда бы не забросила меня в Москву. С Ваней хорошо и надежно. С ним … тепло. Но мне так хотелось его любви, что было просто невыносимо находиться рядом.

Новогодняя поездка пошла всем на пользу.

Соболеву так точно.

К моему приезду папа бодро кормил Элли с ложки и чуть нервно мне заявил, что Монтессори явно что-то напутала. Наверное, это было связано с тем, что, по слова Вани, он изучил биографию Марии и выяснил: она-то своего единственного сына не воспитывала.

Мы даже посмеялись. В тот вечер наше общение вышло на новый уровень. Теперь я увидела в отце Алисы своего союзника. Обиды отошли на второй план.

После праздников все закрутилось. Работа над проектом забирала все силы. Алиса тем временем часто болела, Ярослава всегда была с нами. Не знаю уж, какие слова нашел Ваня, но няня наконец-то перестала ограничивать для меня свое рабочее время. К февралю она была полностью в нашем с Эл распоряжении. Это безусловно облегчило жизнь.

Жизнь, в которой мы с бывшем мужем наконец-то перестали мучить друг друга болезненными претензиями. Друг друга и… себя.

*

— Почему свой первый отпуск я не провожу где-нибудь в теплых странах? Не знаешь? — откинувшись на спинку кресла, выговариваю Ване.

Дочка сразу после набора высоты выпила сок и сладко заснула.

Между нами же образовалась неловкая тишина.

Так всегда бывает, когда из связки «Алиса—Мама—Папа» исчезает главное звено — наша дочь. Ощущение, что нам есть, что сказать, но мы оба молчим.

— Потому что ты не можешь отказать моей маме, — тихо проговаривает Ваня, проверяя часы на запястье. — И мне, — добавляет со смехом.

— Ну да.

Я недовольно фыркаю.

Флирт из нашего общения не исчез. Но у него появились четкие, вполне осязаемые границы. Никто их не нарушает.

Наблюдаю, как Ваня скидывает кроссовки и пытается устроиться в тесном кресле поудобнее. Сделать это довольно сложно, потому что под его рукой разместилась дочь, с целой батареей игрушек.

Тоже освобождаю себя от обуви и подтягиваю колени к груди. Хорошо, что я, как и Ваня, решила лететь в спортивном костюме. Это еще один плюс путешествия с бывшим мужем. Тебе не нужно безостановочно поправлять макияж и изображать из себя принцессу.

— Кстати, я очень беспокоюсь за твоих родителей.

— Не напоминай, — морщится Ваня.

— Сначала подумала, что это обычная ссора, — все равно продолжаю. Хочется с кем-то поделиться переживаниями. — Но прошло уже довольно много времени, а Яна Альбертовна так и продолжает жить на служебной квартире.

Закусив губу, отворачиваюсь к иллюминатору и слежу за переменчивыми, зимними облаками.

— Наверное, в жизни нет ничего вечного, — разочарованно произносит Соболев.

— Думаю есть, — возражаю. — Например, я люблю Алису. И это навечно.

— Она твоя дочь. Ее ты любишь безусловно. Было бы странно, если бы ты еще и от нее сбежала.

Зыркнув на него с негодованием, трудно вздыхаю. Такие одноразовые вспышки тоже случаются. Чаще у меня, но и Ваня нет-нет да укусит. Это будто неосознанно вылетает.

— Женщина никогда не уходит просто так, — произношу, имея в виду, конечно, ситуацию его родителей.

— Да ладно?

— Да. В психологии существует правило «третьей фразы»…

Ваня смотрит на меня снисходительно, затем отвлекается на стюардессу, любезно предлагающую пледик для Алисы. Мы соглашаемся. Вместе укрываем дочку.

Когда наши руки неожиданно сталкиваются, оба резко отводим их. Обжигаемся.

Границы нарушены.

Молчим. Неловко становится.

— Ну, так и что за правило, Тай? — чуть хрипло спрашивает Ваня, как только стюардесса отправляется к следующим пассажирам.

— Не хочу тебя грузить.

— Нет уж, давай пообщаемся, — упрямо настаивает. — По-взрослому.

— Вряд ли ты поймешь…

Я искренне смеюсь, потому что его глаза снова светятся возмущением.

— Ну ладно, — соглашаюсь. — Я постараюсь объяснить. В общем, что делает человек… хм-м, допустим ребенок, когда хочет пить?

— П-ф… Просит воду.

Смотрит на меня вопросительно. Мол, чего я здесь мог не понять?

— Это первая фраза, — показываю указательный палец. — «Можно мне попить?». Когда на просьбу не реагируют, ребенок обязательно во второй фразе будет вести себя чуть громче. «Мне кто-нибудь даст воды?».

Женщина из параллельного ряда возмущается моей громкостью, и я прикусываю язык.

— Пока все логично, — невозмутимо говорит Ваня, широкими плечами загораживая наши места от чужих глаз.

Я прыскаю от смеха. Теперь комфортнее себя ощущаю.

И просто не верю, что это мы. Спокойно общаемся. И даже шутим. Это действительно по-взрослому.

— Что дальше, Тая?

— Если ребенка второй раз не обратят внимания, он соберет все свои силы и завизжит: «Я хочу пить. Меня кто-нибудь вообще слышит?» — с писком выговариваю.

Соболев долго раздумывает, потом опускает взгляд на умиротворенное личико Алисы и ослепительно улыбается:

— Ты рассказывала нашей дочери про первые две фразы? По-моему, она о них не слышала. Если ей что-то надо, она сразу орет так, что у меня уши закладывает.

— Элли еще маленькая, Вань, — заступаюсь за дочку. — Будь серьезнее. Мы разговариваем про твоих родителей.

И про нас, наверное.

— Думаю, твоя мама дала понять Богдану Анатольевичу, в чем причина их разлада. И только потом… «третьей фразой» использовала переезд, — продолжаю. — Это ее крик. Если человека не слышат, он условно добавляет громкости своим действиям.

— У них обычный кризис среднего возраста, Тая, — возражает Ваня, медленно качая головой. — Папа за последний год практически отошел от дел. Он так долго выстраивал свой холдинг. Много лет работал над тем, чтобы создать профессиональную команду. Сейчас его пристальное внимание практически не требуется. Он в тупике. И я его понимаю. Когда у нас нет заказов, мне тоже нечем себя занять.

— А у Яны Альбертовны карьерный взлет. Ты ведь знаешь, что ей, как и бывшему мэру, готовят место в Москве?

— Конечно. Это было вполне ожидаемо.

— Не думаю, что она согласится…

— Это одна из причин того, что они никак не могут помириться. Мама уговаривает отца переехать, он считает это ее очередной блажью.

— Сложно, — грустно соглашаюсь.

Отвернувшись, рассуждаю сама с собой, что жизнь — ужасно противная штука. Когда тебе девятнадцать-двадцать проблемы кажутся глобальными, но еще есть ощущение, что все лучшее впереди. Все можно исправить. Перевернуть чистый лист и переписать то, что не вышло. Наверное, под пятьдесят все гораздо сложнее. И больнее…

Прикрыв глаза, пытаюсь вздремнуть, но запястье снова «прижигает».

— Можно вопрос? — прикасается Ваня.

Когда убирает руку, ежусь от внезапного холода. На автомате лезу под плед к Алисе, кивая.

Сквозь сон замечаю, как причудливо ложится тень на задумчивое мужское лицо.

— Твой побег был «третьей фразой»? Или ты, как и Алиса, о них еще не знала? Всю голову сломал о первых двух… Но хоть убей, я такого не припомню…