Глава 23. Таисия

— Что ты сказала? — морщится Соболев, будто ему песка в глаза насыпали. — Ты о чем это?

Я перевожу взгляд на Мию, которая, кажется, напрягается.

Смотрю на подругу в упор, но не вижу ни капли сожалений, что объективно ей вполне свойственно. Ни о чем не жалеть.

У меня так никогда не получалось.

— У тебя есть еще один лучший друг, Вано? — расслабленно смеется Мир, все еще обнимая жену. — Ты смотри, я ревнивый. На машине тебе гвоздем «КОЗЕЛ» нацарапаю. Я на тебя лучшие годы потратил.

По кухне распространяется легкий смех, в котором только двое не участвуют — я и мой бывший муж.

Мы словно лезвиями друг друга режем. Одним острее другого. От равнодушия ничего не остается.

Только ярость. Только ненависть.

Разруха…

Соболев резко отъезжает на стуле назад и дергает меня за руку.

— Вечер закончен. Ты напилась и несешь хуйню.

— Отвали от меня, придурок, — пытаюсь вырвать локоть, но Ваня сдавливает еще сильнее. — А-ай. Мне больно!..

Визжу, потому что мне правда больно.

Во всех смыслах.

Представлять, что твой любимый человек всю жизнь будет любить твою лучшую подругу...

Знать, что ты родила от него дочь и тебе никуда-никуда из этой ситуации не выбраться. Этот смертельный лабиринт меня поглотил.

Навсегда.

Никогда не иметь возможности выкарабкаться из обстановки, от которой уши закладывает и душа наизнанку выворачивается.

Она, а не я…

Она, а не я…

Она, а не я, твою мать!..

Все эти мысли два года серной кислотой медленно разъедают мое сердце.

— Я сказал, пошли, — настаивает Ваня, поднимая меня силой, как куклу.

Действует грубо и чудовищно отстраненно. Видно, что его и правда задело. Задело то, что я его раскусила.

Я все знаю.

— Я сказала… отвали, — хватаюсь за ворот его футболки-поло и пытаюсь отстраниться.

Треск. Пуговицы с тихим звоном падают на пол.

Между нами завязывается борьба. Грязная и уродливая. Борьба, которую, конечно, десантник выигрывает.

Просто, потому что сильнее.

— Эй, ребят. Вы чего? — пугается Мия и округленными от ужаса глазами смотрит на Мирона.

— Не лезь к ним, — философски вздыхает Громов. — Пусть поговорят. Им давно пора.

Она переводит на меня извиняющийся взгляд. Я прикусываю язык, потому что понимаю, что больше в присутствии ребят ничего не скажу.

Сказал «А», говори и «Б» — чудесное правило, но Мирон явно не в курсе, а у них есть маленькая Тая. Да и Мия полностью растворена в муже.

Зачем мне такой груз ответственности?

В коридоре послушно застегиваю ботинки и набрасываю на плечи шубу. Соболев мне больше не помогает. Продолжает резать лезвиями во взглядах. Дышит напряженно.

Потом мы долго спускаемся в лифте. Так медленно и мучительно, что я отворачиваюсь и припадаю к стене, тихонько всхлипывая.

Это было словно вчера и одновременно будто уже… не со мной. Время легкими перышками набросало пыль на воспоминания, но очертания четкие.

В голове всплывает разговор с Соней, его младшей сестрой, через несколько дней после долгожданной свадьбы.

Яна Альбертовна собирала прием в своем доме по случаю приезда друзей из Греции и отправила нас в кладовку за упакованными тарелками для сервировки стола.

В ворохе старых вещей, посуды и мебели, я нашла несколько портретов, выполненных с помощью карандаша. Свет в кладовке был тусклый, поэтому я включила телефон и подсветила рисунки фонариком.

— Ой, а это Ваня рисовал, — между делом произнесла Сонька, ловко спрыгнув с лесенки.

— Ого, он так умеет? — удивилась я, разглядывая яркую внешность симпатичной девушки.

Что-то острое кольнуло в сердце, когда в углу я заметила подпись «художника», о чьем несомненном таланте даже не подозревала.

— А это..? — догадалась я, поднимая лицо на Соню.

— Да… это Мия. Которая уже Громова.

Соня махнула рукой, переставила лесенку и снова полезла к верхним полкам.

Я же, сжимая рамку, продолжила изучать тонкий образ своей подруги. Безусловно, похоже, но не так, чтобы очень. Глаза те же, нос, только линия подбородка чуть больше заострена.

Телефон сел, поэтому дальнейшее изучение пришлось отложить.

— Ванька тогда вообще как свихнулся, — легко засмеялась Сонька. — Все время был на телефоне. Я вообще в шоке была над ним. Эти портреты сто раз перерисовывал… Влюбленный дурачок.

Прикрыв глаза, я закусила губу.

Мия ведь говорила, что у них ничего не было… И я поверила, черт возьми.

Реально ей поверила.

— А что потом? — спросила я, убирая ненавистные портреты обратно в узкий промежуток между стеллажом и стеной.

Все равно ни черта не видно.

— Да что потом? — Сонька хихикнула. — Суп с котом. Европа, Барселона и его как отрезало…

— Барселона? — по телу пронеслась дрожь. Мия тоже там была в гостях у дяди. Она столько про этот город рассказывала, но ни разу даже не намекнула на Соболева.

Кровь в венах тогда остановилась.

Казалось, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Сонька продолжала что-то говорить, а в моей голове уже один за одним складывались страшные пазлы.

Как Ваня в Турции отреагировал на новость о беременности Мии? Он разозлился так, чтобы напал на меня со злости, покусал.

Словно ему было действительно больно? По-настоящему.

Стеклянными осколками проносилась куча воспоминаний: в университете кто-то говорил, что Соболев влюблен в Алиеву. Но среди студентов всегда так много слухов…

Я и внимания не обращала.

Он всегда вел себя с Мией отстраненно, но я снова эти звоночки пропускала. Ваня на людях общительный и веселый, но в меру. Дома он совсем другой.

Мой?...

Боже…

А Мирон? Он вообще в курсе?

И как Мия могла такое от меня скрыть? Зная подругу, наверное она и не заметила. У нее в голове только Громов. С детства.

— Вот такая вот история, — Сонька снова оказалась рядом.

Я посмотрела на нее внимательно. Совсем подросток. Маленькая, кудрявая девчонка, которая не понимает, что сейчас растаптывает меня своими легкомысленными словами.

— Интересно…

— Ты будто расстроилась, Тая? — засмеялась она, приобнимая меня. — Ну, какая ты смешная. Он тогда сильно переживал, но виду не показывал. Ни отцу, ни матери ни слова не сказал, а я сразу поняла все. Я догадливая.

— Это точно…

— Первая любовь она такая. Я и Косте Громову отказала, сказав, что он меня забудет и даже не вспомнит. Бабуля всегда так говорит, чтоб я как мама за первым попавшимся ни кидалась. Так и у Ваньки получилось…

— Ага, — кивнула я напряженно.

Соня вручила мне объемную коробку. Я почувствовала слабость. Низ живота потягивал, а под грудью словно ледяная корка образовалась.

— Пойдем, я все нашла, пока ты тут свою Мийку разглядывала. Только Ване не говори, что я тебе рассказала. Он меня точно убьет.

— Не скажу, Соня. Обещаю.

— А то, что ты у Вани не единственная, подумаешь? Хорошо, что он смог и тебя сильно полюбить...

— Хорошо…

Папа ведь любил и меня, и Адель.

Вернее, было бы хорошо, - поняла я тогда.

Все было бы просто чудесно, если бы Соболев... не был однолюбом…

— Отпусти меня, — шиплю с досадой, опускаясь на холодное сидение «Мерседеса».

С каждым шагом до стоянки злости внутри становилось все больше. Она и сейчас растекается, бурлит и брызгается ядом.

Яда под кожей за два года так много, что, кажется, все мои когда-то светлые чувства отравлены.

Сегодняшний унизительный игнор со стороны Соболева приплюсовался к воспеванию им материнских качеств Мии и рванул страшной правдой ему же в лицо. Как громким фейерверком.

— Надеюсь, Громовы порядочно выпили шампанского и пива и никогда не поймут, какую хуйню ты только, что сказала, — твердо выговаривает Соболев, оказываясь рядом.

— Просто правда тебе глаза колет.

— Какая правда? — усмехается он. — Я, блядь, в шоке с тебя.

Ваня хочет завести машину, но тут же останавливается. Внимательно разглядывает шею в зеркало. На загоревшей коже узкие кровавые следы от моих ногтей.

Завтра мне будет стыдно, а сегодня по боку.

— Я тебя не понимаю. Правда, не понимаю, Тая. Что в твоей голове? — разочарованно произносит он. — Отвезу тебя домой. Надеюсь, ты проспишься, и мы вернемся к этому разговору.

Вулкан внутри снова изрыгает огненную лаву ошметками.

— Нравилось тебе любить жену лучшего друга? Ты поэтому на мне женился, да? Чтобы быть еще ближе? С Мироном бизнес завел. И меня завел, как собаку, которая ест с руки, стоя на задних лапах.

— Ты бредишь, — невозмутимо отвечает он. — Больше не пей, пожалуйста.

— Я все знаю, понял?

Ваня медленно поворачивается, и в его взгляде мелькает догадка. Лицо превращается в серый камень.

— Что ты знаешь, Тая? — вкрадчиво спрашивает.

— Я видела твои портреты. Видела, как ты их подписал. Все знаю. ВСЕ. Про твою поездку в Европу, якобы по учебе. Про Барселону и ваш роман.

Ваня трудно сглатывает слюну и бьет по рулю костяшками пальцев.

Не отнекивается. Не пытается что-то доказать.

— Как ты мог? — спрашиваю отрешенно. — Как ты мог так со мной поступить? Она ведь моя подруга…

Рыдания, которые я держала в себе с той самой кладовки в доме Яны Альбертовны, выходят из меня сумасшедшим потоком.

Водопадом. Смерчем. Тайфуном.

Они тушат злость, гасят ярость и… показывают затаившуюся внутри уязвимость, но я не в состоянии их задержать.

То, что сейчас происходит, слишком откровенно для бывших мужа и жены. Но я ничего не могу с собой сделать…

— И как я подписал те портреты? — спрашивает Ваня тихо, в перерывах между моими всхлипами.

— Мия… — выдыхаю жалобно. — Ты подписал их ее именем, — обвиняю.

Через стену из слез смотрю, как Соболев качает головой и сквозь зубы матерится. Затем яростно трет лицо ладонями.

— Блядь… Ну почему ты мне ничего не сказала?

Трепещущее сердце падает в пятки. Он больше не отрицает. Он. Ее. Любит. Жену своего друга.

— Я не смогла…

— На каком языке та подпись, Тая? — Ваня хрипло интересуется, закидывая голову на спинку кресла.

— На английском… — шепчу жалобно, сжимаясь в комок от колкой, практически вакуумной тишины.

— Ни хрена. Это испанский... «Mia» в тот момент значило «МОЯ». А твоя подружка здесь ни при чем…