Глава 38. Таисия.

— Ты уже подводил итоги перед юбилеем, пап? — спрашивает Ваня, мерно покачивая коляску.

Мы все вместе отлично поужинали в ресторане с высоким аквариумом, от которого наша дочь пришла в полный восторг, а затем прогулялись по набережной. В окончание вечера зашли на веранду одного из местных баров. Обстановка здесь камерная: уютные кресла с пледами, огороженные лаундж-зоны и приглушенный, теплый свет.

— Да какие итоги, — усмехается Богдан Анатольевич, коротко взглянув на Яну Альбертовну. — Я умирать пока не собираюсь…

— Богдан! — одергивает его жена.

Она качает головой и отпивает шампанское из высокого бокала.

— Ну ладно, не итоги, я погорячился, — соглашается Ваня. — Просто расскажи что-нибудь. Мы давно не болтали вот так… По-домашнему, что ли.

Я неосознанно ловлю флешбэки из прошлого. Перед нашей свадьбой мы часто сидели вчетвером на уютной кухне у Соболевых и болтали обо всем на свете. Это было лучшее время в моей жизни. Я по этим вечерам очень скучала и сейчас пытаюсь сдержать нахлынувшие эмоции.

Соболевы — моя семья. Настоящая, в чем-то, возможно, неидеальная. Мне еще предстоит встреча с девочками. С Соней мы не виделись с того дня, как она показала мне портреты Эмилии в кладовке, а с Машей и того хуже — встретились в детской клинике, где старшая сестра Вани узнала об Алисе и говорила со мной довольно грубо.

— Давай… Три правила жизни Богдана Соболева, пап.

— Раз — идти, два — прибавить шаг, три — еще лучше бежать в сторону цели, — быстро произносит отец.

— Так нечестно, — включаюсь в разговор.

— Скажи им, — вздыхает Яна Альбертовна расслабленно. — Пообщайся с детьми, Соболев. Хоть раз, — тут же произносит командным тоном.

— Ну, если уж сама мэр приказывает электорату, — смеется ее муж.

Мы с Ваней украдкой понимающе переглядываемся. Он тут же протягивает под столом ладонь, я за нее хватаюсь и сплетаю наши пальцы в крепкий замок. Тепло на душе становится и спокойно.

Между нами много нерешенных вопросов. Один из них, пожалуй, самый болезненный— где мы будем жить. Мия на днях рассказала, что все это время Ваня пытается управлять своими объектами из Москвы, это сильно влияет на сроки.

— Ладно, три правила, значит, — хмурится Богдан Анатольевич, раздумывая. — Во-первых, дети, все надо успевать делать вовремя. После сорока лет начинается совершенно другой темп жизни. Это факт. Если хочешь многого достичь, лучше бы постараться до этого рубежа.

— Ну, я бы так не сказала, — спорит с ним жена. — Я стала мэром после сорока.

— Ты себя не сравнивай. Ты особенная, — произносит папа Вани так проникновенно, что у меня мурашки по коже рассыпаются.

— Ну, скажешь тоже, Дань, — Яна Альбертовна краснеет.

— Все в жизни изнашивается. Недвижимость, машины, вещи. Человеческий организм. Мозг в том числе. И душа… Жизнь охренеть, как ее изнашивает. Поэтому, если до сорока не успел закрыть какие-то фундаментальные потребности, потом сложно найти ресурс. Не всем, — еще раз смотрит на жену. — Но в общей массе так.

— Поэтому я и хочу остаться в Москве, — вздыхаю грустно.

Соболев, кажется, скрипит зубами. Сжимает мою ладонь и кружит большим пальцем по коже.

— Остаться зачем, Тая? — спрашивает у меня его папа.

— Чтобы достичь успеха, добиться чего-нибудь самой.

— Напомни, тебе сколько? Почти двадцать три?

— Ага.

— Мир сейчас изменился. У моего зама дочери двадцать пять. Там такой ветер в голове: вообще не может определиться, чем ей по жизни заниматься. Насколько я знаю со слов Ивана, ты окончила университет, устроилась на работу, выучилась на права. И все это во время декрета — периода, когда многие женщины ничем кроме младенцев не занимаются?

Разговор так резко сменяет вектор в сторону моей персоны, что я смущаюсь.

— У меня были деньги и помощь от сестры, Богдан Анатольевич, — равнодушно пожимаю плечами. — Не скажу, что все это было легко, но и капец как сложно не было.

— Да ты только на Луну за три года не слетала, Тая, — поддерживает отца Ваня.

Яна Альбертовна тоже соглашается.

— Даже если и так, — настаиваю. — Почему я не могу хотеть большего?

— Можешь, конечно. — Старший Соболев хмурится. — Кто ж вам, женщинам, запретить хотеть?

— Хрен запретишь, — кивает Ваня удрученно.

— Достигаторство для женщины — это ведь про стресс, — продолжает отец семейства. — Мужчине оно более свойственно. Я бы никогда не сказал сыну: «Отдохни, сынок. Ты устал», потому что так природой заложено. Если мужик не выше, круче и сильнее, он загнется на диване. У женщины другая природа — постоянная гонка за достижениями ломает ее. На остальное сил практически не остается.

— Ну не знаю, Богдан Анатольевич… — сомневаюсь, ища поддержки в глазах у свекрови.

— Ты молодец, Тая, — продолжает он ровным голосом. — И ты уже много сделала. Если захочешь, позволь себе осмотреться и выдохнуть. Заняться Алисой. Мы в любом случае тебя поддержим. Просто знай это.

— Спасибо…

На глаза невольно накатываются слезы.

— Боже, как ты меня раздражаешь этими пещерными рассуждениями, Богдан, — смеется Яна Альбертовна, прикрывает веки и задирает голову к потолку. — Не переживай, Тая, это папа до меня пытается донести, что никакая Москва мне не нужна. И тебе тоже.

Муж заботливо поправляет плед у нее на груди.

— И снова мимо, — спокойно возражает. — Я тебе это говорил уже не раз, но ты меня не слышишь, Ян. Ты думаешь, что мы с тобой конкуренты. Ни при детях будет сказано, но это вообще не так. Мы с тобой в разных обоймах. Женщина и мужчина в семье в принципе не могут конкурировать.

— Давай перейдем ко второму правилу, пап, — Ваня выступает в роли рефери. — Иначе вы поубиваете друг друга…

Богдан Анатольевич, по-медвежьи приобнимая жену, продолжает:

— Если за тридцать лет не поубивали, то уже вряд ли это сделаем. Но я продолжу в том же духе. Еще жизнь научила меня, что, выбирая между личными целями и амбициями, всегда нужно делать ставку на личное.

— Вы договорились, да? — теперь уже я ворчу, поглядывая на своего Соболева.

Он ослепительно улыбается.

— Я вот тоже думаю об этом, Тая, — поддерживает меня свекровь и обращается к мужу. — Почему просто не принять, что я хотела это повышение, Богдан? А Тая хочет остаться в Москве и развиваться там?

— Эй, это нечестно, мам, — шутит Ваня, сжимая крепче мою ладонь под столом. — Ты вообще на чьей стороне?

Мы все смеемся и замолкаем как по команде, потому что Алиса еле слышно хнычет во сне. Пока Ваня покачивает коляску, Богдан Анатольевич продолжает уже тише:

— Ты смотришь на наш затянувшийся, никому не нужный конфликт с позиции обиды, Ян. А я в который раз попробую тебе объяснить. Напомни нам, почему ты стала мэром?

— Потому как видела, что могу быть полезна родному городу, и знала, что у меня это получится, — уверенно отвечает она. — В городе выросли наши дети, я всегда надеялась, что тут же будут воспитываться наши внуки. Я хотела быть полезной.

— Окей. Это как раз личная заинтересованность. А теперь подумай, в Москву ты собралась из тех же соображений?

— Конечно.

— То есть ты реально веришь, что сможешь повлиять на Совет Федераций?

— Ну… да, — отвечает уже не так невозмутимо.

— Ты ведь за должностью едешь? — в лоб спрашивает Богдан Анатольевич.

Я молча за ними наблюдаю. Грустно становится. Конечно, рассказывать о том, что Яна Альбертовна уже отказалась от предложения, не стану, но хочется, чтобы родители помирились. Такая любовь не может просто закончиться. Это было бы несправедливо.

— Судя по тому, что молчишь, в тебе говорят амбиции, Ян. Ты хочешь что-то кому-то доказать. Это значит в Москве будешь находиться в постоянном стрессе. А оно тебе надо?

— А ты никогда ничего не хотел доказать своим бизнесом, Богдан? — не унимается свекровь. — Моему отцу, например?

— Во-первых, если бы я был амбициозен, то мы бы давно жили в Москве. Шансов было вагон и маленькая тележка. Мы ведь о моих правилах говорим? — он сердится. — У тебя была карьера, это меня сдерживало в пределах области. Точно так же, как Ивана сейчас сдерживает его бизнес. В семье важно выбирать фокус по потребностям. Быть там, где сейчас нужнее. Быть вместе. А уж Москва это, город или деревня — не главное.

— В этом не спорю…

— Во-вторых, ты снова со мной конкурируешь, Ян. Но повторюсь, я тебе не конкурент и не враг. Я твой мужчина, если ты забыла.

Яна Альбертовна замолкает. Мы с Ваней молча продолжаем играть в гляделки и держаться за руки, а Богдан Анатольевич поднимается.

— Думаю, на сегодня достаточно философии. Нам всем есть над чем подумать.