Глава 21

Жаль с помощью секса нельзя изменить и саму реальность. Хотя, несомненно, выпадать из неё на неопределённое время, как минимум, на несколько часов через убойный трах довольно-таки приятно, а порою и полезно. Особенно, когда намеренно всё это затягиваешь, не желая останавливаться, как и всплывать из этого упоительного угара. Будто вязнешь в его блаженном вакууме, наполняющем тебя чистейшим кайфом и выжигающим в твоей голове едва не всё разумное и человеческое.

Я прекрасно помнил наши первые ночи в пентхаусе Сейнт Реджис, и как у нас обоих тогда сносило крышу от остроты самого первого между нами секса, самых первых ощущений при тактильном контакте и интимного проникновения. Повторить подобное снова, конечно, безумно хотелось (тем более сейчас), но, как говорится, поезд давно ушел, и теперь приходилось довольствоваться либо давно изученным и проторенным, либо чем-то совершенно новым.

Тем не менее, я старался держаться на лайтовом уровне, будто придерживал своих бесов для более подходящего времени и случая. Хотя и не сказать, что я был с моим Мотыльком во всём нежен и мягок. Сорваться можно и без использования вспомогательных девайсов. И она прекрасно это понимала и знала. Поэтому и старалась выполнять всё то, что я приказывал ей в постели, без сопротивления или неуместных капризов. Но и сама заводилась не меньше, если я всё-таки где-то перегибал палку и при этом контролировал себе до последнего.

А ещё, мне безумно хотелось донести до её коварного сознания одну лишь непреложную истину. Что бы она там себе не думала и какие бы планы не рисовала на своё дальнейшее будущее, она обязана знать и чувствовать это, как никто другой. То, что она МОЕЙ! Именно по этой причине я её и забрал. Именно поэтому я позволяю себе иметь её так, как мне вздумается, и тем самым почти наказывая за те прошедшие месяцы, которые она жила без меня, наивно полагая, что я её отпустил уже навсегда.

Да, я мог позволить себе и некоторую с ней грубость в постели, но… если бы она от неё так бурно не кончала, стал бы я тогда измываться над ней и дальше в том же режиме? Я слишком хорошо её чувствовал и когда трахал её в рот, и когда ебал по старинке, и с каждым разом эти ощущения прошивались под кожу новыми условными рефлексами, по которым я безошибочно считывал её ответную реакцию, будто свою собственную. Но это максимум, что я вообще позволял в наших не совсем нормальных отношениях. Полное раскрепощение в сексе и жёсткая дистанция в повседневной жизни, что едва ли могло понравиться любой свободолюбивой особе. Поэтому я и понимал, насколько наша связь в этом плане была хрупкой, шаткой и нестабильной. Только, увы, ничего не мог с этим поделать. По крайней мере, со своей стороны.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь любил по-настоящему? Или всегда был таким…

Тем не менее, даже в таких нестандартных отношениях, как наших, наступают моменты, когда установленные тобою же границы начинают постепенно (или незаметно) истончаться. Твоя вчерашняя жертва потихоньку расслабляется, смелеет и, неспешно (даже не всегда осознанно), делает первый шаг за запретную черту — позволяя себе многие вещи, которые бы никогда не дала себе сделать ещё пару дней назад.

Правда, сегодня я тоже не давал ей каких-то особых для этого поводов. Или думал, что не давал. Да, в гостиной я малость разошёлся, почти так же, как в тот вечер, когда вернулся с семейного ужина от Камилы. С особым изыском и не сильной грубостью оттрахал её в рот, потом в нескольких позах на диванах и на полу, на ковре. А потом меня, видимо, как-то перемкнуло и я решил закончить наш секс-марафон в одной из спален. Здесь я тоже не отличался особой нежностью, хотя меня вдруг ни с того, ни с сего пробило на оральный секс, и я потратил не менее получаса на куннилингус, пока Энн не кончила под моим языком и пальцами (которыми я её одновременно трахал, растирая внутреннюю точку G) раза три, не меньше. Причём все разы были очень бурными и струйными, как я и люблю.

Хотя едва ли именно это сподвигло её на попытку развести меня на откровенный разговор. Да и я, какого-то хера, вместо того чтобы пойти в душ, решил вдруг остаться в постели и, по возможности, немного вздремнуть.

— Каким таким? — вздремнуть, соответственно, мне не дали. Хотя, сам виноват. Если хочешь, чтобы в твоё личное пространство никто не лез, отделяй его от чужого, хотя бы границами разных комнат. А то вошёл в привычку, в последнее время, спать в одной спальне и в одной постели с собственной жертвой. Пусть и любимой, но сам факт.

Поэтому, вместо безуспешной попытки заснуть или, на крайний случай, покемарить, пришлось снова открывать глаза и смотреть в лицо лежащей на второй половине кровати Анны.

— Не знаю… — она дёрнула плечом, искренне смущаясь за свою смелость и при этом стараясь не отводить своих любопытных глазок от моих. — Близким к социопату… Без сострадания и прочих человеческих чувств, делающих человека человеком.

— Это что, какая-то не слишком завуалированная попытка меня оскорбить и поддеть?

Она смутилась ещё больше, заметно краснея, но взгляда так и не рискнула отвести.

— А тебя разве можно как-то оскорбить и поддеть?

Всё-таки палец в рот ей не клади. И какой бы пай-девочкой она себя не позиционировала в сложных для себя ситуациях, на деле это была лишь маска — почти безупречная, без единого изъяна или намёка на оный.

— Меня воспитывали в лучших традициях западной элиты, где не принято оставлять (как и развивать) у будущих хозяев мира слишком человеческие качества. Мой отец получил подобное образование, как и мой дед, прадед… И, надо отметить, они весьма гордятся (или гордились) тем, кем сумели стать впоследствии. Но, если ты успела заметить несколькими часами ранее, я тоже не лишён каких-то знакомых тебе чувств.

— Вот поэтому мне и интересно, испытывал ли ты когда-нибудь что-то ещё к своим… бывшим пассиям? Или для тебя это в порядке вещей кого-то держать взаперти и использовать по назначению, пока она, в конечном счёте, не надоест, и ты не выставишь её за дверь, на улицу?

Да, тут не нужно было быть каким-то высокоинтеллектуальным гением, чтобы понять, куда мой Мотылёк так вроде как «ненавязчиво» ведёт. Наверное, поэтому мне и не удалось сдержать ответной улыбки и посмотреть в её блестящие честные глазки более пристальным взглядом.

— Открою тебя страшный-престрашный секрет. Я не увлекаюсь коллекционированием понравившихся мне бабочек. И редко кого держу подле себя против чужой воли. Обычно это мне приходится отбиваться от весьма навязчивых бывших любовниц, которые почему-то убеждают себя (причём совершенно бездоказательно), что у меня с ними какие-то особенные чувства и связь. Хотя, на деле, я никому и никогда не давал для этого никаких особых поводов.

— Вообще никому и никогда? Хочешь сказать, ты никогда ещё ни за кого не цеплялся и не желал продлить эти отношения как можно дольше? Не влюблялся, не сходил с ума от ревности, не хотел подарить кому-то весь мир?..

Всё-таки писательская жилка в ней чувствовалась на редкость проработанная, даже в некоторых местах ощутимо глубокая.

— С чего вдруг такие вопросы, mon papillon? Или решила собрать соответствующий материал для своей будущей книги?

— А почему я не могу интересоваться тобой, твоей личной жизнью и прошлым? Ты ведь тоже меня расспрашивал там в гостинице, хотя и без того имел предостаточно интересующей тебя информации. По крайней мере, у тебя есть возможность получать необходимое даже без какого-то напряга. Чего не скажешь обо мне. Ты так много знаешь о моей прошлой и настоящей жизни, а я… мне даже твоё настоящее имя неизвестно. Ни кто ты в действительности, ни откуда, ни что ты тут на самом деле делаешь. Загадочный незнакомец из Европы, который развлекается в США в меру своих изощрённых фантазий.

— Ты ведь уверена, что рано или поздно я тебя всё равно выставлю за дверь. Так зачем тебе знать, кто я такой и к кому был когда-то привязан?

— Мало ли… — Энн снова передёрнула плечом, но отступать от преследуемой цели явно не собиралась. — Может мне просто хочется понять, зачем ты на самом деле это делаешь. Вдруг на это тоже имеются какие-то особые причины, на которые даже ты не в состоянии повлиять?

Да, я определённо не ошибся, когда впервые обратил на неё внимание, а потом начал копаться, как в её прошлом, так и в её исключительном поведении. Она была весьма особенной девочкой и никогда ничего не делала или не говорила просто так. Хотя, едва ли именно эти её хорошо скрытые качества так притягивали меня к ней. Мне, конечно, нравилась, если в женщине ощущалась какая-то загадка или глубокая тайна, но этого не всегда бывает достаточно, чтобы на кого-то бездумно запасть или, впоследствии, возжелать — присвоить себе.

— И зачем тебе надо обязательно держать меня почти взаперти здесь или где-то ещё? Ты ведь способен привязать к себе любую понравившуюся тебе девушку и без всех эти… садистских замашек. Для чего тебе вообще все эти сложности? Вернее даже игры? Всё равно ты не сможешь продолжать их до бесконечности.

— А с чего ты взяла, что я хочу тебя к себе привязать? — сказал тот, кто не удержался от соблазна поднять руку и не накрыть щёку с частью головы своей безропотной жертвы, придвигаясь к её оторопевшему личику ещё ближе и ещё глубже заглядывая в её широко раскрытые глаза. — Мне казалось, что для этого используют совершенно иные методы.

— Тогда зачем ты держишь меня здесь и при этом не хочешь, чтобы я к тебе привязывалась и сама хотела здесь остаться?

— Может оттого, что на всё есть свои причины, как ты и сама заметила до этого?

— И какие же? — похоже, она и не собиралась сдаваться. А ведь я мог прервать этот разговор в любой момент даже без какого-либо объяснения. Или вообще запретить разговаривать на вольные темы, не получив для этого моего специального одобрения.

— Такие, что я не хочу, чтобы о тебе стало известно моим вездесущим и не в меру пронырливым родственничкам. Только, боюсь, уже слишком поздно.

— Хочешь сказать… это уже не первый случай, когда они тебя преследовали за твоих… неугодных пассий?

— Многое случалось и не всегда со счастливым финалом. Может поэтому я и пытался избежать повторения своих прошлых ошибок. Но, увы… Не все наши желания сбываются, или сбываются совсем не так, как хотелось бы…

— И что теперь? Что это может значить для меня?

Теперь ко мне перешла очередь пожимать плечом и искать утешительные ответы.

— Едва ли что-то смертельное. Я пока ещё никого не провоцировал и не собирался этого делать впредь. Скорей всего, понаблюдают со стороны какое-то время и успокоятся. Но, если хочешь… могу вызвать Вардеса или нанять кого-то ещё. Будут следить за домом, в часы моего отсутствия и кантоваться в домике для гостей в остальное время.

Конечно, всё это я говорил максимально спокойным и непринуждённым голосом, но ведь я сам, по существу, поднял тему с охраной. И если уж быть честным до конца, не без причины.

— Ты… действительно думаешь, что это необходимо?

— Если бы я действительно так думал, то напичкал бы этот дом охраной под самую завязку с самого начала. Я предлагаю тебе сделать этот выбор. Откровенно говоря, я не особый любитель лишних людей в доме, тем более, когда способен что-то сделать собственными руками. И тем более, когда хочу сохранить что-то в тайне. Но, повторяю, если хочешь…

— Нет! Не надо. По крайней мере, пока. Если ты уверен, что ничего плохого не случится и даже, в какой-то степени, доверяешь в этом мне, тогда лишние люди тут точно не нужны. (3303c)

— Тут вопрос не в доверии, mon papillon. Тебе тоже нужно ощущать хоть что-то близкое к мнимой свободе, иначе… Иначе тебя опять потянет сбежать. И вообще… Хватит уже об этом. Я собирался, к твоему сведенью, пару часов поспать. Слишком много стрессов за последнее время…

И в подтверждении своим словам, я убрал ладонь с лица Энн, перехватывая её за руку и заставляя развернуться спиной на меня, как и прижаться ко мне своими прохладными и упругими ягодицами.

Почти семейная идиллия. Я даже уткнулся подбородком и губами в её затылок, сдержанно вдыхая возбуждающий аромат волос и на время прикрывая глаза. Наивно надеясь, что мой Мотылёк не почувствует через свою лопатку, вжимавшейся в мою грудь, моего гулко бьющегося сердца — уж слишком громко и часто бьющегося о рёбра в несвойственном ему растревоженном не на шутку ритме…