Глава 17

С заднего сиденья Хаммера открывался прекрасный вид на двух угрюмых мужчин: Давид молча смотрел в окно, подперев подбородок рукой, а Кир ни на миг не отрывался от дороги, залитой дождем. Дворники то и дело смахивали капли с лобового стекла, гипнотизируя и немного успокаивая меня.

Не могу поверить, что я действительно делаю это. Я везу Пожарских в дом, где выросла. Туда, где, засыпая, я прятала под подушкой фотографию с этими ребятами и их отцом. Я звала их каждую ночь. Я молила, чтобы они пришли и спасли мой мир от войны.

И вот мне почти двадцать, а эти голубоглазые ребята, ставшие серьезными влиятельными мужчинами, едут спасать мою мать, которая для них всего лишь проститутка, пару раз сопроводившая их отца в сауне. И родившая им непутевую сестренку.

Надо признать, Давид не горел желанием ехать, но, когда мы с Киром на полном серьезе стали выходить из дома, Кир обернулся и с опаской осмотрел брата, оставшегося за столом с Сашей. Я не сдержалась и вставила свои пять копеек: «Оставишь их вместе? После того, что было?». Кажется, я слышала, как Кирилл сдавленно рыкнул и вернулся за Давидом.

Уговаривать не пришлось. Давид по взгляду брата понял, что лучше не спорить. И только Саша покачала головой, словно укоряя мужа за ревность. Но куда больше эмоций в ее глазах было, когда она посмотрела на меня. В этих зеленых глазах было все: и тоска, и сожаление, и надежда. Мне даже показалось, будто я слышу в своей голове ее голос, молящийся о том, чтобы все прошло хорошо.

– Я не тронул бы ее, – неожиданно раздался низкий голос Давида.

Он продолжал смотреть в свое окно, словно и не говорил ничего. Я не сразу поняла, о чем были эти слова, но, заметив реакцию Кира – он усмехнулся и покачал головой, я поняла, что напряжение, висевшее в воздухе, было ничем иным, как безмолвным диалогом двух братьев.

– Я никогда не доверю ее тебе, – холодно ответил Кирилл.

Давид устало вздохнул.

– Она ждет твоего ребенка, не выматывай ее ревностью, – посоветовал он и после достаточно долгой паузы добавил искренне: Я отпустил ее. Правда. Тебе не о чем переживать.

– Меня бесит то, как ты на нее смотришь, – крупные ладони Кирилла опасно сжали руль.

– Она меня спасла. Тем, что простила. – Давид казался абсолютно спокойным. – Как еще я могу смотреть на нее?

– Я никогда не пойму, как она смогла простить тебя, – пробурчал Кирилл. – Ты заставил ее думать, будто она не может иметь детей!

– Вот же мразь, – я не сдержалась и встряла в разговор.

Братья резко замолчали, будто вообще забыли о моем существовании и напугались, когда кто-то подал голос с заднего сиденья.

– Да, Леона, – неожиданно снисходительно произнес Давид. – Я поступил как мразь. Послушайся моего совета, если он когда-то тебе пригодится: не предавай семью. Ни при каких условиях.

Снова тишина. Каждый переваривает слова, сказанные тем, кто оступился. Предал семью ради призрачной возможности спасти компанию от разорения. А в итоге? Семья же его и спасла. Взяла бы совет на вооружение, если бы у меня была хоть капля надежды обрести семью по-настоящему.

– Нужно решить вопрос со Смольновым, – Давид резко переключился на дела, а у меня от упоминания этой фамилии что-то кольнуло в груди. – У меня в планах длительный отъезд, но я не могу оставить компанию, пока этот щенок пытается метить территорию.

Я усмехнулась тому, какое определение Давид дал Владу. Он действительно метил территорию – не только ювелирного дома «Пожарский», но и моей родной норы. И за это я готова была ненавидеть его больше, чем братьев.

Впрочем, моя ненависть к братьям заметно приутихла. Кажется, мы прошли этап жесткой притирки. И даже Давид стал смотреть на меня скорее с любопытством, нежели с отчетливо считываемым желанием утопить меня в унитазе, как котенка.

– Ты все еще работаешь на него? – спросил Кир, обращаясь ко мне.

В его голосе звучало вполне понятное подозрение. Я была для них костью поперек горла. Они разочаровались друг в друге, потеряли доверие. А тут еще и сестренка из подворотни с запятнанным прошлым и неясным будущим.

– Нет, – честно ответила я. – Оказалось, что у нас разные цели.

Скрипнув кожаной обивкой кресла, Давид обернулся, чтобы посмотреть на меня. Его черные брови угрожающе сдвинулись к переносице.

– В чем твоя цель, Элеонора? – моя кожа покрылась мурашками от того, как его тяжелый голос произнес мое полное имя. – Хочешь славы, признания, денег? Может, доли в компании?

Я поджала губы, борясь с желанием послать старшего брата в хорошо известном направлении.

– Идите к черту со своей компанией, – грубо ответила я. – Глотки готовы перегрызть друг другу из-за денег.

Давид ухмыльнулся и снова отвернулся, оставив меня в покое.

– Дело не в деньгах, – серьезно заявил он.

Кир подтвердил:

– Верно.

Я закатила глаза, словив раздражение от излишней загадочности.

– Так в чем же? – фыркнула я, когда поняла, что братья не ответят просто так. Эти двое хотели втащить меня в диалог.

– Ювелирный дом Пожарских – это не просто про дорогой бизнес на драгоценностях, – не без восхищения начал Давид. – Это вековая история известного рода. Это украшения, встречавшие и провожавшие эпохи. Это музейные экспонаты. Это искусство, которое неподвластно времени. И оно не стоит денег, – пафосно закончил он.

– Жаль, что ты не застала деда, – добавил Кирилл, автоматически включая меня в семью еще до того, как объявят результаты моего ДНК-теста. – Крутой был мужик.

Давид кивнул, подтверждая слова брата.

– В нашем роду были великие деятели. В наших силах не превратить это дело просто в бизнес, приносящий деньги.

– А мы только этим и занимались, – признался Кирилл, кинув на брата короткий понимающий взгляд.

– Все началось с отца, – недовольство в голосе Давида царапнуло слух, – он никогда не был увлечен нашим Домом по-настоящему. Сейчас лучшее время, чтобы вернуть ювелирный дом «Пожарский» в лоно искусства, а не бизнеса.

Мужчина замолчал. Казалось, будто за этим молчанием скрывался серьезный план по восстановлению справедливости.

– Что ты задумал? – с подозрением спросил Кирилл, остановившись на светофоре и одарив брата озадаченным взглядом. Как и мне, ему показалось, будто у Давида есть решение.

– Для начала вернем компанию в свои руки, – ровным тоном ответил Давид, будто отмахнуться от Смольнова будет так просто. – А потом я хочу кое-чем заняться, но это уже моя личная история. Расскажу, когда буду готов.

– И как ты планируешь вернуть компанию? – выпалила я, буквально сорвав этот вопрос с уст Кирилла.

Мы втроем переглянулись, словно заключая безмолвное соглашение. От этого странного чувства родства и восхищения от причастности к чему-то великому по всему моему телу побежали мурашки.

– Смольнов вызвал меня на бой. Победитель получает свою долю в компании, – с улыбкой поведал Давид.

Кирилл рассмеялся, трогая Хаммер на зеленый свет. У меня же глаза от ужаса едва на лоб не полезли.

– Он вызвал тебя на бой?! – повторила я.

– Даже обидно. Почему не меня? – усмехнулся здоровяк Кирилл.

– Наверное, потому что он не такой идиот, как кажется, – Давид тоже рассмеялся.

– Он не идиот, – вставила я на полном серьезе. – Влад очень хитер. Он не стал бы звать тебя на бой, если бы не был уверен, что у него есть шансы на победу.

Давид обернулся, чтобы посмотреть на меня.

– На чьей ты стороне, Леона? – его холодные глаза зацепились за мое лицо, не давая возможности соврать.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Ты должна решить это в себе, – рассудительный тон старшего брата поселил во мне странное желание.

Разобраться в себе. Услышать себя. Я так долго шла вперед, ведомая ненавистью. Это был единственно известный мне способ выжить. Но сейчас все иначе. Я могу переломить ход истории. Нужно лишь понять, на чьей я стороне.

***

– Приехали, – сказал Кир, осматривая неприглядную местность через стекло, покрытое каплями.

Я молчала. Внутри все сжалось. Я не была здесь с двенадцати лет. Даже не знаю, что происходило в жизни мамы все это время, пока меня не было.

Искала ли она меня? Рвала ли волосы на голове, наруганная тем, что могла потерять единственного в своей жизни ребёнка?

Что, если за эти восемь лет она успела родить ещё парочку? На замену строптивой Элеоноре, что вечно путалась под ногами и учила жить.

От мрачных мыслей в груди защемило сильнее. Где-то за рёбрами сматывался клубок истеричных рыданий, и я сильнее сцепила зубы, не желая выпускать эту боль из себя. Не хватало ещё разрыдаться, как мелкая девчонка, в присутствии Пожарских.

– Эй, слышишь? – позвал Кир.

Я вынырнула из тяжёлых мыслей и подняла на него глаза, с неприязнью ощущая, как в уголках глаз скапливаются предательские слезы.

– Если боишься, можешь остаться в машине, – без тени иронии предложил он, но меня его “если боишься” только взбодрило. Давид вышел из машины.

– Вот ещё, – я утерла глаза рукавами толстовки и вышла следом за старшим Пожарским.

Прохладный ветерок приятно остудил лицо, и желание плакать поутихло. Я осмотрелась и усмехнулась. За восемь лет моего отсутствия ничего не изменилось. За разросшейся мусоркой все так же собиралась местная пьянь. Даже их лица казались знакомыми.

Краска на старых хрущевках осыпалась, и только захламленные балконы уныло встречали сбежавшую некогда гостью. На ватных ногах я двинулась в сторону своего бывшего дома. От осознания того, что за моей спиной движутся Пожарские, было легче. Никогда бы не подумала, что они станут моими проводниками в преисподнюю.

Я остановилась напротив подъезда. Вспомнила, как бежала на маминого собутыльника, задыхаясь и спотыкаясь от страха, что он догонит, что починит мне боль. Словно откликаясь на болезненные воспоминания, сердце внутри завертелось бешеной белкой. Утихни, утихни! Дышать не могу.

Сильная рука легла на моё правое плечо и слегка сжала его, подбадривая. Следом на левое плечо опустилась другая рука. Я обернулась и увидела справа улыбающегося Кирилла. Посмотрела налево – там был Давид, хмурый и серьёзный, но и его рука на моем плече придавала уверенности.

Все молчали, но я почему-то кивнула, будто кто-то из братьев уточнял, в порядке ли я. Я двинулась вперёд увереннее. Пожарские отстали, но лишь на пару шагов, позволяя мне вести их в нужном направлении. Каким-то образом они понимали, что я должна сделать это сама. Должна сама войти в квартиру и найти мать.

За волнением я не заметила, как поднялась на нужный этаж и замерла у тёмной деревянной двери с ободранной обивкой. В районе дверной ручки виделись глубокие вмятины, словно кто-то пытался вскрыть квартиру топором.

У меня давно не было ключей от этой квартиры. Сбегая, я не прихватила с собой ровным счётом ничего, кроме страха за свою жизнь. А Вепрь… Он просто не позволил мне вернуться. Да я и не хотела. Этот дом одним своим видом выворачивает меня наизнанку. Уж лучше нора – там я научилась быть сильной, научилась биться за себя. А здесь я всегда буду маленькой беспомощной девочкой, прячущейся от опасности в туалете.

Я коснулась дверной ручки и, сглотнув комок нервов, потянула ее вниз и на себя. Дверь со скрипом приоткрылась. Мама так и не научилась запирать за собой дверь.

– Кость, ты? Давай скорее! – до боли знакомый голос раздался из недр квартиры. Я так и осталась стоять на пороге, вдыхая неприятный затхлый воздух.

Снизу послышались шаги, и следом показался щуплый мужичок с опухшим лицом. В его руках позвякивал пакет с бутылками. Он остановился, заметив на лестнице двух крепких мужчин. Давид осмотрел его с презрением. Кир, демонстративно скрестив огромные руки на груди, медленно произнес:

– Сейчас ты уйдёшь и больше сюда не вернёшься, понял?

Угроза в его голосе напугала бы любого, так что неудивительно, что пьяница, покорно кивнув, поспешил на выход – подальше от пугающих незнакомцев, заполнивших подъезд.

Я сделала шаг вперёд, борясь с желанием сбежать вслед за мужиком. Мамин голос снова позвал собутыльника, но, вместо него, на кухню зашла я.

Мама сидела на подоконнике и курила. Её бесцветное лицо не выражало ничего – ни удивления, ни страха, ни радости. Будто не дочь вошла, а чужой человек.

– Ты, – холодно произнесла она, приглаживая отросшие тёмные корни в неопрятном пучке.

В материнском голосе не было ни капли ласки – только обида, словно она злилась, что восемь лет назад я её бросила. Этого не случилось бы, если бы она не бросила меня раньше.

– Вижу, что ты в порядке, – почти равнодушно произнесла я и обернулась, намереваясь уйти, но дорогу мне преградила стена – Кирилл Пожарский.

– Вспомни, зачем мы приехали, – произнес он, силой развернув меня к матери.

Та, нахмурившись, затянулась и посмотрела на Кирилла.

– Неужели Пожарский? – с издевкой спросила она. Отвечать не было нужды – Пожарских ни с кем не спутаешь. Мама криво усмехнулась и, сплюнув в пепельницу, презрительно кинула: Чтоб вы все сдохли, твари.

– На сегодня таких планов нет, – ничуть не смутившись, ответил Кир.

Давида видно не было, но, кажется, я слышала его шаги вглуби квартиры.

– Чем могу помочь, господа Пожарские? – мама бросила сигарету в пепельницу и, поправив халат на груди, изобразила поклон.

Она смотрела на меня как на Пожарскую. Только сейчас я поняла, что она всегда видела во мне Пожарскую. Независимо от того, что в моих документах стояла другая фамилия. Для неё я всегда была дочерью мужчины, который её бросил. А, значит, я была такой же предательницей, как и он сам. Как весь его род.

– Тебе нужна помощь, – дрожащим голосом произнесла я.

Хоть я и не знала, что значит быть любимой дочерью, я все же чувствовала кошмарную вину за то, что женщина, давшая мне жизнь, растворяется в стакане водки. Я не хочу налаживать отношения, не хочу просить у неё любви. Но мне отчаянно хотелось бы знать, что я сделала что-то, чтобы она не сгнила здесь в одиночестве. Что я подала руку утопающему.

– У вас какое-то обострение? – мама рассмеялась прокуренным голосом. – На той неделе приезжал один красавчик, звал в больничку полечиться. Теперь ты явилась.

– Что? Какой красавчик? – сердце в груди забилось быстрее.

– Тебе виднее. Он говорил, что приехал ради твоего спокойствия.

– Влад? – хмуро спросил Кир, глядя на меня сверху вниз. Я не успела пожать плечами, как мама кивнула.

– Точно, Владик. Очень милый парнишка, – мама дико расхохоталась: Хотел меня силой забрать, а я схватила нож и пригрозила, что перережу себе вены, если он меня коснётся. Трусишка.

Я сжала виски пальцами. Смольнов приезжал к моей матери. Он хотел спасти её для меня. Или хотел использовать её, чтобы шантажировать меня?

– Вам повезло, я очень смелый, – серьёзно заявил Кирилл и, отодвинув меня в сторону, сделал шаг вперёд.

Не успела мама пискнуть, как он закинул её через плечо и потащил на выход.

– Идём, – крикнул он мне, стараясь заглушить мамины вопли.

Нервы сдали, и я разрыдалась. Размазывая по лицу слезы и сопли, я шла за Кириллом и мамой, бьющейся в конвульсиях на его плече. На крики соседи выскочили на площадку, но никто и слова не сказал, словно мать успела здорово насолить всей округе – настолько, что жители только рады были, если кто-то унесёт её с глаз долой.

У подъезда нас ждала машина скорой помощи. Кирилл снял маму с плеча и скрутил её, чтобы врач медбрат мог сделать укол. Пока я без какой-либо реакции наблюдала за тем, как маму привязывают к кушетке в машине, ко мне подошёл врач.

– Дочь? – спросил он и, когда я кивнула, протянул какую-то бумагу. – Подпишите согласие на госпитализацию.

Я оставила подпись и безжизненным тоном произнесла:

– Куда вы её?

– Частная реабилитация. Позвоните, как успокоитесь, – сочувствующе улыбаясь, он протянул мне визитку и сел в машину.

Скорая уехала, а мы с Киром остались стоять в шаге друг от друга. Через пару минут к нам присоединился Давид. Он вложил в мою руку ключи.

– Я запер дверь.

Я кивнула, сжимая в кулаке ключ и визитку клиники.

– Вот ещё, – он протянул мне вырезку с фотографией. Ту самую, где Александр Фёдорович обнимает своих сыновей. Именно на это фото я молилась ночами. – Думаю, это твоё.

Я взяла фотографию и усмехнулась. Прямо передо мной стояли мужчины, которых я звала много лет назад. Они все-таки пришли…