Глава 18

У меня кружилась голова от неприятно яркого освещения. Я стояла за кулисами и с опаской поглядывала в сторону съемочного павильона, где уже вовсю настраивали осветительные приборы. Светлые ширмы, экраны, белые диванчики, на которые скоро усядутся эксперты, готовые разобраться в моей жизни.

Разве кто-то может разобраться в моей жизни, если я сама в ней ничего не понимаю?

Я обернулась и с некоторым облегчением заметила Давида, который что-то объяснял скользкому на вид ведущему. Брат выглядел безупречно: черный костюм, волосы уложены назад, серьезное выражение лица. Ничто не могло поколебать его спокойствие.

На фоне с ним я была зверьком, загнанным в клетку. Мне хотелось шипеть, выгибать спину и царапать морды, лишь бы никто не причинил мне боль. Внимательно наблюдая за Давидом, я заставила себя расправить плечи и медленно выдохнуть.

Я представила, будто вместе с внешним сходством мне передалось от Давида и чудесное самообладание. Внутри меня был такой же стальной стержень, что и в нем. И, если по началу Давид показался мне жутким и неприятным типом, то после поездки к моей матери, я стала иначе смотреть на него.

Словно почувствовав, что я думаю о нем, Давид поднял глаза и вопросительно посмотрел на меня. Я покачала головой, тогда он кивнул и вернулся к разговору с ведущим. Надеюсь, Давид говорит ему, что открутит его плешивую голову, если он будет задавать мне неправильные вопросы.

– Здорово выглядишь, – произнес знакомый голос за спиной.

Я обернулась не сразу. Сначала в голове нарисовался образ: идеальный, собранный, застегнутый на все пуговки золотой мальчик. Гладкое лицо, карамельно-коричневые волосы зачесаны назад, на тонких губах играет хитрая улыбка. Но, обернувшись, я увидела совершенно другое.

Влад стоял, облокотившись на стену и скрестив руки на груди. На нем были серые джинсы и легкая белая рубашка с расстегнутым воротом. Волосы небрежно растрепаны, будто он ехал на кабриолете, позволяя ветру играть с его прической. Лицо расслаблено, и улыбка… Улыбка была странная. Такой я у Смольнова еще не видела.

– У тебя украли галстук? – холодно поинтересовалась я.

– У меня украли кое-что другое, – он загадочно блеснул глазами, – но я пока не знаю, что мне делать с воровкой.

Я прищурилась, всматриваясь в парня. Углубляться в его дурные намеки не хотелось, и я перевела тему:

– Что ты тут делаешь?

– Не знаю, – Смольнов пожал плечами, и я поймала себя на мысли, что в таком облике он выглядит даже привлекательнее, чем в сером официальном костюме. – Я собирался ехать в офис, чтобы разобрать отчеты, и в какой-то момент понял, что не могу думать о цифрах, пока в моей голове звучит твой голос. И мне захотелось услышать его по-настоящему.

Я скрестила руки на груди, сомневаясь в правдивости его слов, но, поняв, что я копирую позу Влада, психанула и опустила руки вниз. Парень наблюдал за мной с особым интересом.

– И что же тебе говорил мой голос? – хмыкнула я.

– Что я идиот, – на выдохе ответил он.

Не сдержавшись, я прыснула от смеха.

– Да, очень похоже на меня.

Приняв мой смех за приглашение, Влад оттолкнулся плечом от стены и сделал шаг ко мне. Не задумываясь, я шагнула назад. На лице Смольнова отразилось сожаление.

– Я хотел поговорить с тобой о норе, – признался он, буквально обнимая меня сожалеющим взглядом.

– О чем тут говорить? – ровно уточнила я. Ладошки отчего-то начали потеть, и мне пришлось незаметно отереть их о задние карманы черных джинсов.

Мне не нравилось, как мое тело мгновенно реагировало на близость Смольнова. Хотелось держать его на расстоянии. Но так, чтобы это не приносило мне страдания. Пока же, делая шаг в сторону от него, я чувствовала, как внутри натягивается невидимая нить, которой я была прочно спутана и другой конец которой был привязан к Владу. Эта связь меня пугала. В первую очередь, тем, что она меняла меня и меняла Смольнова.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне о тех, кто живет в норе, – начал Влад тихо, но уверенно.

– Чтобы ты знал, как лучше применить их навыки? – с напускной злостью сыронизировала я.

– Чтобы я мог помочь им, – спокойно закончил он.

– Так же, как ты пытался помочь моей маме? – неожиданно спросила я. Влад удивленно вскинул брови.

Я долго думала о том, что сказала мама про красавчика, что приезжал к ней до нас. Меня разрывало от догадок. Я не понимала, стоило мне проникнуться благодарностью к Смольнову за его желание помочь или же опасаться того, что он проник в мою жизнь слишком глубоко.

– Откуда ты знаешь, что я был у твоей матери?

– Я тоже была у нее. Ты произвел на нее впечатление.

Влад усмехнулся и, запустив ладонь в волосы, слегка взъерошил пряди, одним этим невинным движением приковав к себе мой взгляд. Я хотела бы повторить это. Хотела бы сама запустить руки в его волосы. Вцепиться в них и с силой прижать губы Влада к своим губам.

Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Смольнов смотрел на меня так, будто с ним происходило то же самое. Он отвел взгляд и, видимо, заметив Давида, нахмурился.

– Кажется, твоим братьям не нравится, что ты общаешься со мной.

Я обернулась и увидела, как Давид прожигает нас внимательным взглядом.

– Я сама решаю, с кем общаться, – коротко ответила я, снова обращая глаза к Смольнову.

Тот при появлении Давида растерял обаяние своей небрежности. Он выпрямился и сунул руки в карманы джинсов. Серые глаза стали такими же серьезными, как и всегда. Во напряженном взгляде мелькнула ненависть. У Влада явно были свои счеты с Давидом.

– Леона, гримерная, – голос Давида напомнил, где я нахожусь. Меня ждет долбаное шоу.

Хотелось сбежать. Думаю, Смольнову только польстило бы, если бы я попросила его увезти меня со съемочной площадки.

Но я не могла. Как сказал Давид: с момента, когда я заявила о своей принадлежности роду Пожарских, я заполучила в свои руки мешок обязательств. И просто так его теперь не скинуть. По крайней мере, не сейчас, когда моей заднице грозит срок. Не сейчас, когда моя мать в частной лечебнице по путевке, организованной Пожарскими. Не сейчас, когда Владислав Смольнов, которого я встретила только благодаря Пожарским, смотрит на меня так, будто на мне замкнулся весь его мир.

– Я должна идти, – нехотя произнесла я, потихоньку отдаляясь от Влада. Тот ухватил меня за руку, и я, вздрогнув словно от разряда тока, остановилась.

Наши взгляды встретились, и я поняла, что это странное невинное касание зацепило и в нем непонятные, ненужные чувства. Даже интересно, как после того, что между нами было в норе, мы вдруг оба едва не краснеем от касания рук. Может, что-то поменялось в нас двоих? Там, в норе, все было от агрессии, от жажды доминировать, подавлять. Похоть удушливой волной укрывала от здравого смысла.

Сейчас, в этом почти по-детски милом жесте, было нечто иное. Более глубокое. Я не хотела бы преждевременно давать этим чувствам имена, но, кажется, в наши с Владом призрачные отношения вмешалось нечто настолько глубокое, что мы оба, возможно, впервые в жизни осмелились высунуть нос из своей раковины.

Для Влада его безопасной раковиной был контроль. Недоверие ко всему, что способно дышать и принимать решения. Острая необходимость иметь в своей власти всю информацию, все ключи, все имена. Он планировал подмять под подошвы своих лакированных ботинок и меня тоже. Но просчитался, и теперь с мольбой в глазах просит меня вылезти из своей раковины навстречу ему.

В моей раковине все было достаточно примитивно – она прятала меня от кошмаров внешнего мира, а на входе висела табличка: «Осторожно, злая собака!». Я научила себя быть той самой собакой, рычащей на каждого, кто осмеливался подойти к моей раковине.

И что сейчас? Этот парень с необычайно привлекательной мордашкой наивно полагает, что я решусь довериться ему и полностью вылезти из раковины просто потому, что его глаза умоляют меня сделать это?

– У меня сегодня бой, – почти шепнули его тонкие губы. – Придешь?

Если соглашусь, это будет означать одно – добровольная капитуляция. Выход из безопасной зоны. Шаг, после которого придется учиться доверять.

– Не могу, – я вырвала руку и, окинув Смольнова напускным холодным взглядом, отвернусь и зашагала в сторону гримерных.

Я не готова покидать свою раковину. В ней я – злая собака, отпугивающая врагов, но без нее… Кто я без нее?

***

– Скажите, Александр Федорович, – ведущий стоял напротив старшего Пожарского, гордо восседающего на белом диванчике, – у вас всегда была слава сердцееда, – отец лукаво улыбается, зал наигранно смеется и аплодирует. – Неужели вы никогда не задумывались, что у вас могут оказаться внебрачные дети?

Александр Федорович выждал паузу, сложно размышляя над вопросом.

– Вы говорите так, будто я спал с каждой встречной женщиной, – он снова поиграл взглядом, напоминая публике, какой он профессиональный ловелась, – но на самом деле я любил женщин, которые имели неосторожность связать со мной свою жизнь.

Я фыркнула, наблюдая за отцом по экранам, установленным за кулисами. Давид сидел на стуле позади меня и сосредоточенно наблюдал за интервью отца.

– Дети не случаются там, где нет любви, – пафосно заявил папаша Пожарский. – Тем более такие талантливые и красивые, как мои.

– Вы не ответили на вопрос, – напомнил ведущий, – как много ваших внебрачных детей может вылезти на свет после выходки Элеоноры?

Я скривила лицо от презрительной манеры общения ведущего. Вылезти на свет? Мы что, тараканы? И кто, мать твою, дал тебе право называть меня полным именем?

Хорошо, что я была за кулисами и могла злиться, сколько душе угодно. Представляю лицо этого вшивого ведущего, когда внебрачная крыса Элеонора вдруг покажет ему свой острый язык.

– Я не прогнозирую пополнения в семействе, – смеясь, ответил отец. – Разве что появление внучки, но это вряд ли вам интересует.

Я кинула взгляд через плечо на Давида, чтобы отследить его реакцию на упоминание ребенка Саши и Кирилла. Он был спокоен. Либо он принял тот факт, что у его бывшей и брата настоящая семья, либо слишком хорошо прячет эмоции. Давид это умеет. Взять бы у него пару уроков.

– Ваша предполагаемая дочь, Элеонора, сейчас новость номер один, – в голосе ведущего прозвучало восхищение. – Наша команда пыталась выяснить, кто она на самом деле, какой была ее жизнь до того момента, как она решила стать Пожарской, но мы не нашли ничего. Будто ее никогда не существовало! – ведущий был вне себя от негодования. – Вам не кажется, что девушка может быть чьим-то хорошо спланированным проектом?

Я замерла, поймав себя на мысли, что ведущий был прав. Я действительно была проектом, разработанным отцом Влада. Если бы он не умер, он нашел бы способ применить меня в качестве оружия против отца и братьев. Но его нет, и я могу быть оружием сама себе. И бить в тех, в кого я посчитаю нужным.

– Не смейте так говорить! – вспыхнул Александр Федорович.

Его темные с проседью брови сдвинулись к переносице, а красивые голубые глаза налились злостью. Но всплеск эмоций быстро стих, и буквально через мгновение лицо отца снова стало безмятежным.

– Леона невероятная девушка, – начал он, и я закатила глаза. – Она красива, как ее мать. Умна, как я, полагаю. Смелость у нее от природы. Мать дала девочке хорошее образование и научила быть самостоятельной. – Пожарский врал так красиво, что мне самой хотелось поверить в эти бредовые сказки, где красивая мама учила меня жизни.

– Леона могла быть чудесным подарком любому отцу, а мне – тем более. Вы знаете, я всегда думал, что не заслуживаю своих детей. Но судьба дает их мне, чтобы я понял кое-что важное, – Александр Федорович поднес руку к лицу и оперся подбородком на ладонь. – Дети – это благословение. Святая вода, наполняющая пустой сосуд человеческого сердца.

В зале умилительно охнули. Ничего нового, просто Александр Пожарский снова околдовал женскую аудиторию своим природным очарованием.

– Если вас интересует, готов ли я принять Леону в семью? – спросил он и сам же ответил: С радостью. Эта девочка уже часть моей семьи с того самого момента, как ее жизнь зародилась во чреве матери. Если бы я только знал о ее существовании, ей не пришлось бы врываться в семью с такими фейерверками. Девочка просто не осознавала, что она уже часть семьи Пожарских. Ей не нужно отвоевывать это место. Оно ее по праву рождения. Пожарские не бросают своих детей.

– То есть вы и без оглашения результатов ДНК-теста готовы признать родство с девушкой? – гадким голосом уточнил ведущий.

Я застыла, ожидая ответа.

– Безусловно, – не колеблясь, ответил Пожарский. – Только взгляните на эту красавицу! – он указал руками на экран, на котором проигрывались сцены их моего фееричного выхода. – Я питал нежные чувства к ее матери, и я ни за что не лишил бы девочку отца, если судьба не скрыла от меня правду. Дети – это счастье. И я буду дураком, если откажусь от возможности стать счастливее, чем я уже есть. Я готов признать эту чудесную девушку своей дочерью.

По залу пробежались всхлипы, словно кто-то расплакался от трогательности момента. Надо признать, внутри меня тоже что-то зашевелилось. Широко раскрыв глаза, я наблюдала за экраном. Глаза отца стали печальными.

– Иногда мне кажется, что мне всегда ее не хватало. Я будто знал, что где-то у меня есть дочка, но я почему-то не могу взять ее на руки и прижать к себе. Это очень страшное чувство, поверьте мне! – он покачал головой, пронзая публику взглядом, полным боли.

Внутри меня надорвалась натянутая струна. Я понимала, о чем он говорит. Засыпая ночами в квартире с ножом под подушкой, я тоже чувствовала, что мой отец где-то рядом. Что я могла бы забраться в его объятия и больше ничего в этом мире не бояться.

По моей щеке пробежала слезинка. Увлеченная нежными словами отца, я не заметила, как Давид приблизился сзади.

– Не обольщайся, – с некоторым сожалением в голосе произнес он. – Эту речь ему написал я.

Я обернулась и осмотрела брата недоверчивым взглядом.

– Что ты говоришь? – прошептала я.

Давид вздохнул.

– Ты должна кое-что понимать о нашем отце. Он не любит никого, кроме себя самого. Все это шоу – не для того, чтобы красиво принять тебя в семью. Оно для того, чтобы потешить его эго.

Каждое слово Давида вбивало в мое сердце гвоздь. Мое лицо кривилось от нарастающей злости, а брат продолжал:

– Вон там, – он кивнул на шкатулку, которая стояла у самого перехода от закулисья к белым диванчикам, на которых сидели гости, – в коробке лежат ключи от квартиры в Москве. Отец вручит их тебе. Не для того, чтобы ты была в безопасности, а для того, чтобы публика сошла с ума от любви к нему за такой благородный жест. Понимаешь? – Давид снова вздохнул, заметив, как меняется мое лицо. – Только не делай глупостей, ладно?

Он хотел бы, чтобы я следовала правилам. Чтобы поддерживала образ любящего папочки, пока он эгоистично целует самого себя в зеркало. Чтобы угождала публике, мечтающей о пай-девочке Элеоноре, получившей хорошей образование и жизненные напутствия от мамочки.

Но Леона не для того выживала, чтобы молча участвовать в этом фарсе.

– Леона, – предупреждающе произнес Давид, но было слишком поздно.

Я уже неслась к сцене, на которой разыгрывали пьесу. Схватив по пути шкатулку, я вытряхнула в ладонь ключи и отбросила коробку в сторону. На тяжелых ключах красовалась милая розовая бирка с адресом. Отвратительно розовая бирка. Будто это был подарок на рождение младенца.

Зал удивленно вздохнул, когда я уверенной походкой появилась в центре белого круга на полу. Я осмотрелась, обжигая ненавистью каждого, кто следил за продвижением спектакля.

Первым голос подал ведущий:

– Невероятно! Она снова ворвалась против регламента! – он рассмеялся, и Александр Федорович, оказавшийся за моей спиной, тоже позволил себе посмеяться.

– Ну же, дочка, садись со мной, – без тени опасения произнес он.

Папаша Пожарский был уверен, что я буду следовать тексту, что так искусно составил Давид, осторожно избегая упоминать мою реальную историю. Но меня раздирало от злости, и я не могла врать.

– Дочка? – холодно поинтересовалась я, устремляя взгляд на отца. – Где ты был, папа, когда я спала в подворотнях на картонках? – зал ужаснулся. – Где ты был, когда мама, обдолбанная в край, приводила в дом одного алкаша за другим? Где ты был, когда ее избивали, пока я пряталась в ванной? Аах, зачем тебе переживать, ведь ты думал, что я получаю хорошее образование, – я активно жестикулировала, утирая предательские слезы рукавом рубашки. Публика и отец молча слушали мои излияния. – Где ты был, папочка, когда я умоляла прийти и спасти меня? Где? Когда я пыталась сделать с собой что-то… Что-то непоправимое. Где ты был? – слезы текли все сильнее, и я то и дело всхлипывала, глядя на белое лицо отца. – Тебе было все равно! Тебе всегда было все равно! Думаешь, скажешь мне доброе словечко, кинешь в меня ключами от квартиры, – я потрясла связкой и сунула ее в карман брюк, – и я твоя дочь навеки?! Ни черта подобного, папочка! Мне плевать, примешь ты меня или нет. Я не принимаю тебя своим отцом! Мне не нужен такой кусок лживого дерьма, как ты!

Последние слова я буквально плюнула в лицо отца. Предполагаемого отца. Тот молчал, но глаз от меня не отводил. Зал все ее молчал, и только ведущий, в руках которого появился белый конверт, неприятно улыбался.

– А давайте прямо сейчас и выясним, родные вы или нет? К чему зря скандалить, – он потянулся открыть конверт, но я, покачал головой, двинулась к выходу.

– Мне плевать, – грубо бросила, покидая площадку.

Никто не пошел за мной. И только голос ведущего где-то за спиной объявил:

– Девяносто девять целых и девять десятых процента за то, что эта сумасшедшая – ваша дочь, Александр Федорович. Поздравляю!