Глава 22

Последние дни выдались тотально смрадными, но одно удивительно – погода ласкала весенним теплом. Я брела по городу в сторону вокзала и думала лишь об одном: в какой момент я стала такой дурой?

Годами жизнь тренировала во мне худшие качества: озлобленность, мстительность, недоверие к людям и миру в целом, привычку держать нож наготове…

Что изменилось во мне с тех пор, как я объявила во всеуслышание свое имя? Неужели с того момента, как я призналась в том, что я Пожарская, вся моя дальнейшая судьба повернулась на сто восемьдесят градусов? Меня накормили, напоили, выделили чудную теплую спальню, подружили с собаками, обласкали заботой и вниманием. Твою мать, мне даже сунули в кроссовки чип, чтобы я больше не сбегала из дома.

Но надо всегда помнить: сколько волка ни корми – все равно в лес смотрит. Надеюсь, Кир не сильно разозлится, когда поймет, что я выбросила его чип в ближайшую от офиса урну. Впрочем, даже если верзила разозлится, мне до этого нет никакого дела.

Я оставила позади мужчин, которые вскрыли мою оборону. Да, все трое постарались – каждый по-своему. Кирилл подобрался ко мне через стремление защитить. Никто и никогда не делал этого для меня. Я росла, вымаливая у вселенной защитника, и она выполнила мою просьбу. Правда, я к этому моменту научилась справляться сама.

Давид. Меня влекла его стать, его холод, его загадочность. Я ощущала, как его собственный сосуд боли переполнен, но брат при этом сохраняет самообладание, ведет дела компании, прикрывает зад новоиспеченной сестренки перед полицией.

Может, он делает это, чтобы отработать карму? Предал брата – получил минус балл от судьбы. Спас сестру – отыграл очко обратно. Может, он и мог бы что-то чувствовать ко мне, но тут даже моего опыта не хватало, чтобы вскрыть его эмоциональный заслон. Я чувствовала, что Давид стоит на грани своего личного кризиса, но я не могла понять, каковы его чувства.

Наверное, то же самое происходило и со мной. Помимо внешнего сходства, мы были по-своему похожи запертым ото всех внутренним миром. Я больше не могла ненавидеть Давида. В нем было слишком много меня самой.

И Смольнов… Этот человек проник под мою кожу так быстро, что я даже не успела заметить. Ни одна оповестительная система не сработала, когда враг оказался внутри меня. Значит ли это, что Влад – не менее искусный преступник, чем я сама. Он взял меня без отмычек. Я отперла засовы сама.

Может, я давно ждала равного по силе мужчину? Такого, который не только будет влечь меня своей симпатичной мордашкой и гребаным шелковым галстуком на белоснежной рубашке, но и станет зеркалом, демонстрирующим мое реальное отражение.

В этих схватках, переполненных обоюдным притяжением и прикрытых недоверием, я смогла наконец увидеть, какая я есть. Я действительно временами перегибаю настолько, что вот-вот сломится. Давлю и манипулирую, чтобы достичь цели. Ухожу от ответа, когда не хочу продолжать диалог. Жизнь научила меня быть такой, чтобы я могла использовать это в качестве защитного механизма. Проявляя свои истинные качества, я могу оттолкнуть любого. И этим защитить себя от боли.

Только Смольнова не спугнул ни мой бурный нрав, ни сердце, переполненное смешанными чувствами, ни любовь к холодному оружию, ни принадлежность к известной фамилии. Впрочем, возможно, именно моя фамилия и стала тем бревном, что удерживало на плаву интерес Смольнова ко мне.

Я могу злиться сколько угодно, но отрицать тот факт, что лондонский выскочка смог привязать меня к себе, – бессмысленно. И столь же бессмысленно полагать, что я стану корчить из этого трагедию. Можно подумать, Леона Пожарская не знает, что такое боль.

Это моя родная стихия. Так что я вырву Смольнова из своей головы и буду наслаждаться приступами острого наслаждения от того, как затягивается кровоточащая рана. И пусть это будет мне уроком. Ничто не учит так же надежно, как ошибки, высеченные на сердце.

Эти мужчины смогли найти подход к моей неприступной крепости, и мне стоит хорошенько подумать, где я ошиблась, раз позволила этому случиться. Но это потом. А пока ноги сами привели меня к истокам.

За окнами электрички проносились фонарные столбы, и у меня от непрерывного взгляда на них стало мигать перед глазами. Я отвернулась и, проморгавшись, поднялась с места, чтобы выйти на ближайшей станции.

Ладони вспотели от волнения. Я сунула руки в карманы куртки и, нащупав тяжелый металлический корпус складного ножа, немного успокоилась. Странно, что я вообще испытывала тревогу, возвращаясь в единственно безопасное для меня место. По крайней мере, таковым оно было до того момента, как я не объявила о своих притязаниях на трон Пожарских.

Я даже не знаю, зачем приехала. Вепрь изгнал меня из норы, и я не имела права идти против его решения. Сердце, ноющее от тоски, само привело меня сюда – место, в котором я привыкла прятаться от мира.

Теперь же мир слишком хорошо знал меня, и мне пришлось прятать лицо под капюшоном, чтобы известная персона Леона Пожарская не привела за собой любопытных зевак в укрытую от чужих взглядов нору.

Нора не для всех. Но больше она и не для Леоны.

Я приблизилась к зданию, утопающему в темноте. Голосов слышно не было, хотя в это время полуночники обычно жгли костер и обсуждали события дня. Бесшумно ступая, я подобралась ближе и заглянула в окно, но с этой позиции было сложно рассмотреть хоть что-то.

Тишина пугала и интриговала одновременно. Осмелившись, я осмотрелась и незаметно прошмыгнула в приоткрытую дверь. Медленно двинулась вперед, ощущая странное волнение во всем теле. Я добралась до атриума и вышла из тени, поняв, что вокруг ни души.

– Есть кто? – с опаской позвала я.

Нарваться на гнев Вепря было не так страшно, как потерять обитателей норы. Но что могло случиться?

– Рад снова видеть тебя, – на мой зов отозвался один единственный человек. Вепрь собственной персоной.

Он неспешно спустился с первого этажа и направился ко мне. Внутри всколыхнулась неприязнь и в то же время тревога. Мне совершенно точно не нравилась пустая нора и ее хозяин, одиноко расхаживающий по зданию. Я крепче сжала нож в руке и коротки кивнула, когда Вепрь остановился в шаге от меня.

– Где все? – скрывая волнение в голосе, спросила я.

– Я бы задал этот вопрос твоему новому дружку, – Вепрь неприятно сощурился.

– Смольнов? – не поняла я.

– Именно.

Вепрь повернулся и пошел в свой кабинет на первом этаже. Я последовала за его грузной фигурой.

– Что случилось? При чем тут Смольнов? – я налетела на Вепря с вопросами, едва он хозяйским жестом усадил меня в кресло.

Мужчина плеснул в стакан вонючую выпивку и протянул мне, но я покачала головой. Тогда он, недолго думая, залпом выпил содержимое.

– Против меня учинили бунт, – спокойно ответил Вепрь. – Думаю, это произошло не на пустом месте. Возможно, ты не знаешь, но у Смольнова есть свои интересы на нашу нору…

Не сдержавшись, я перебила Вепря:

– Это проект его отца.

Мужчина одобрительно кивнул.

– Один из его проектов. Смольнов старший вообще был большой любитель вести подпольные дела. – Вепрь усмехнулся, вспомнив своего бывшего напарника. – Мне кажется, его сынок пытается быть таким же. Но я не отдам нору просто так.

– Вы будете драться, – заключила я, в красках представив Влада и Вепря на ринге.

Конечно, Смольнов показал, что прекрасно владеет телом и техникой боя, но Вепрь казался куда более опасным соперником. Несмотря на смешанные чувства, что вызывал у меня золотой мальчик, я не желала видеть его поломанным в схватке с Вепрем.

– У меня есть для тебя задание, Леона, – в голосе Вепря прозвучали покровительственные нотки. Те самые, которые напоминали о высоком положении Леоны в норе. Королева теней. Таковой ее негласно считали обитатели норы.

– Что я могу сделать? – сухо осведомилась я.

Ситуация была странная. Я не знала, какую сторону принять. Мне казалось, будто оба мужчины, что собирались в бою разделить власть над норой, были не правы. Они оба были недостойны тех, кто нашел свое пристанище в норе. Они лишь хотели иметь инструмент для решения своих вопросов.

Влиятельным людям всегда нужны те, кто может сделать за них всю грязную работу. Они видели в норе проект, приносящий свои специфические выгоды. Они не видели в норе людей. Детей с поломанными судьбами. Детей с мрачным прошлым и никчемным будущим.

А я видела только их, и потому мое сердце никогда не переставало болеть за нору. Я ненавидела это место за то, что оно было олицетворением боли всех этих малолеток. Но, с другой стороны, я была благодарна, ведь нора – единственная обитель, укрывшая скитальцев от безжалостного мира.

– Я хочу, чтобы ты нашла способ вывести Смольного из игры, – ровным тоном заключил Вепрь. На мой удивленный взгляд он ответил: Сделай так, чтобы он не смог одержать победу в бою.

Я была удивлена не столько тому, какое задание было дано мне, сколько тому факту, что Вепрь пытается избежать боя со Смольновым.

Преимущество на вашей стороне.– Я не понимаю, – я покачала головой, вытряхивая из мыслей воспоминание о том, как Влад бился на ринге в последний раз. —

Вепрь усмехнулся, принимая от меня комплимент.

– Ты знала, что Смольнов многократный чемпион по тайскому боксу?

Я уставилась на своего бывшего босса во все глаза, и тот поучительно цокнул языком.

– Не ожидал, что ты так и не собрала на него информацию. Я разочарован. Ждал, что ты выдашь мне болевые точки этого щенка.

Вепрь с шумом опустил стакан на стол и смерил меня усталым взглядом.

– Может, стоит поставить тебя на кон? – неожиданно спросил он, осматривая меня неприятным липким взглядом. – Может, это собьет мальчишку с толку.

– Я для него ничего не значу, – уверенно заявила я, но Вепрь, считав что-то по моему лицу, загадочно улыбнулся.

– Как знать, Леона Пожарская, как знать…

Я проигнорировала его намеки и позволила себе наглость быть откровенной:

– Ваше задание мне понятно, – начала я, откинувшись на спинку кресла. – Но в чем для меня смысл выполнять ваши поручения, если вы передали меня в пользование Смольнову и выгнали из норы?

Я прищурилась в ожидании ответа. Вепрь рассмеялся, высоко оценив мою дерзость.

– Я полагал, что преданность норе многое значит для тебя, – пафосно произнес он, поджигая сигарету от пламени зажигалки.

Вепрь протянул мне пачку, но я покачала головой. Я курила крайне редко и только в те моменты, когда мне необходимо было сосредоточиться, чтобы принять важное решение. Последний раз я выкурила сразу пару сигарет, когда решилась на первые шаги, прописанные в моем плане мести Пожарским. Сейчас же сомнений не было, и мне не требовался никотин, чтобы принять решение.

– Преданность действительно много значит для меня, – спокойно ответила я, поглаживая ножичек в кармане. – Именно поэтому я больше не хочу быть преданной никому, кроме себя самой.

Мне надоело быть чьей-то шпионкой. Надоело быть инструментом в руках тех, кто посадил меня на поводок под предлогом преданности. Я больше не буду исполнять приказы в поисках покровительства. Теперь я работаю только на себя саму, и пусть любители покомандовать заткнут своими приказами свои же задницы.

– Что это значит? – глаза Вепря угрожающе сощурились.

– Это значит, что вам нужно завести нового щенка и обучить его командам, – я поднялась, скрипнув креслом и направилась к выходу.

Послышался удар. Разбилось стекло. Обернувшись, я увидела Вепря, сжимающего кулаки. Он жаждал задушить меня. Но не мог. Может, потому что знал меня долгих восемь лет. Потому что сам спас меня от погибели. Или ему просто было страшно связываться с Пожарской, ведь за моей спиной теперь стояло как минимум двое братьев из той породы, кого не стоит злить.

Я сама наконец по-настоящему ощутила, что я из этой же породы. Я имею влияние. Глянув на Вепря с напускным сожалением, я позволила себе уйти не попрощавшись.

***

Вернувшись в город ближе к рассвету, я все еще прокручивала в голове слова, что мне сказал Вепрь. Меня мутило от усталости и от того, что все вокруг пытаются меня использовать, словно я была безвольной марионеткой без постоянного хозяина.

Мне не хотелось идти в квартиру, что была так любезно подарена отцом во время ток-шоу, но выбора не было. Ехать к Киру и Саше было слишком поздно или, напротив, еще рано. Оставаться на улице, как в старые добрые времена, было опасно. Теперь мое лицо было известно отвратительно большому кругу лиц. Настолько большому, что меня регулярно узнавали на улице и, если не говорили ни слова, то взглядами точно давали понять, что признали во мне ту самую сумасшедшую из телевизора.

Я подняла на лифте вверх и, едва передвигая ноги, отперла ключом дверь. На связке все еще болталась нелепая ленточка. Вероятно, предполагалось, что папаша Пожарский присядет на одно колено и, произнеся пафосную речь, подарит мне коробочку с ключами, украшенными алым бантиком. Но не тут-то было.

В комнате царил полумрак, и только едва забрезживший рассвет бросал на пол бледное пятно света. Я скинула тяжелые ботинки и прошла вперед, намереваясь бросить свое тело в кровать и спрятать его под одеялом. Однако мои планы пошли к черту, как только я услышала со стороны дивана в гостиной знакомый голос.

– Ну и где ты была? – тоном разочарованного опекуна уточнил Давид.

Он сидел на диване, закинув ногу на ногу и не обращая внимания на то, как мое удивление быстро преобразуется в злость.

– Что ты тут делаешь? – вспыхнула я. – У тебя есть ключи?!

Давид снисходительно улыбнулся.

– Я купил эту квартиру. Конечно, у меня есть ключи.

Услышав правду, я горько рассмеялась и, уселась на другой конец дивана. Злость улетучилась, уступая место банальному разочарованию.

– Это даже не его подарок, – хмыкнула я, имея в виду отца. Давид, разумеется, понял.

– Если ты решила выйти из тени ради любви отца, я должен тебя разочаровать, – с насмешкой заявил он.

– Не надо мне любви, – я закрыла глаза и откинула голову на спинку дивана. – Ни отца, ни чьей-либо еще.

Давид выдержал паузу. Я чувствовала на себе его взгляд, но молчала, ожидая, что он скажет.

– Ты и правда на меня похожа, – признание прозвучало так, будто мужчина очень долго убеждал себя в обратном и в итоге все равно проиграл.

Прежде чем, я успела посочувствовать ему в саркастичной манере, Давид продолжил.

– Я тоже всегда говорил, что не хотел его любви. Но смотрел так, как ты смотрела на него за кулисами.

Слова прозвучали опасным откровением. Я приподняла голову и смерила брата взглядом, предупреждающим: «Не переходи черту». В тот вечер в гребаной студии ток-шоу он видел в моих глазах надежду. Он понимал, что ребенок внутри меня молит о любви. Несмотря на страх, ненависть и презрение.

– Отвратительное чувство – эта любовь, – хмуро заключила я, и Давид согласно кивнул.

Он расстегнул манжеты рубашки и закатал сначала один рукав, а потом другой. В глаза тут же бросился жуткий шрам, опоясывающий сильное предплечье брата.

– Что это за хрень? – ужаснулась я.

Давид не сразу понял, о чем я, а, когда догадался, вздохнул, словно забыл о шраме и жалел, что мне довелось его увидеть.

– Это часть платы, что я внес за то, что сделал больно хорошему человеку, – загадочно произнес он.

– Кир поджег тебя за предательство? – я едва удержала смешок за зубами. Давид закатил глаза.

– Я говорил о Саше, а не Кирилле. Хотя с ним тоже не все так просто.

– И снова мы возвращаемся к тому, как хреново на людей влияет любовь, – я подобрала ноги к груди и ткнулась подбородком в колени, не желая больше смотреть на шрам Давида.

Не знаю, зачем он пришел, но мне на удивление было спокойно. Мне нравилось сидеть с ним на диване и обмениваться глупыми мыслями на философские темы. Это отвлекало от того, что произошло в норе, от Смольнова, и это давало мне дико приятное ощущение того, что я – часть семьи. Раздробленной и потрясенной скандалами, но все-таки семьи.

– Нет ничего более разрушительного, чем любовь, – согласился Давид.

– Говоришь так, будто Саша разбила тебе сердце, а не ты ей, – усмехнулась я.

Давид молчал, словно решаясь, говорить или нет. Видимо, желание поделиться с кем-то своей болью одержало победу, и брат все же признался:

– Это я разбил ей сердце, когда, глядя на нее, видел другую.

Внутри меня взметнулось изумление вперемешку с возмущением.

– Разве могут быть другие на фоне такой женщины, как Саша?! – мне хотелось пощелкать пальцами перед глазами брата, чтобы проверить, все ли в порядке с его зрением. Эта красотка могла затмить кого угодно, и, помимо красоты, она чудесным образом создавала вокруг себя атмосферу уюта и доверия. Неужели я только что призналась себе, что начинаю боготворить Сашу?

– Всегда есть та, вкусив любовь которой, ты больше никогда не сможешь полюбить, – Давид уставился в окно, не моргая, словно его мозг в этот момент рисовал в памяти портрет женщины, что однажды украла у него сердце. Я молчала, и скоро брат продолжил: У Саши глаза, как у нее. Такие же зеленые с изумительными вкраплениями желтовато-коричневого. Я смотрел в эти глаза и видел другую. Я не мог отпустить Сашу, не мог второй раз лишиться возможности видеть эти глаза. И эта жадность сделала меня монстром, – Давид криво усмехнулся.

Я вспомнила, как Кирилл упомянул, что Давид обманул Сашу, заставив ее думать, что она бесплодна. Вероятно, именно это предательство делало его монстром в своих собственных глазах. Насколько же он любил ту женщину из прошлого, что готов был совершить такую мерзость только ради того, чтобы удержать рядом с собой девушку, которую даже не любил. В которой всего лишь видео напоминание о прежних чувствах.

Интересно, кем она была – эта незнакомка из прошлого. Был ли Давид всегда такой холодный и закрытый или то, что случилось между ними, сделало его таким. Я не решилась лезть со своим любопытством в темные комнаты души Давида и потому задала другой вопрос:

– С Сашей понятно. Но что с Кириллом? Ты правда подставил его только ради того, чтобы спасти компанию? – я вспомнила отрывки из статей, заполонивших интернет-порталы в конце прошлого года. Перед внутренним взором пронеслось завирусившееся видео, на котором Давид укладывает невесту отца под своего брата. Вся эта грязь всплыла наружу, и каждый знал, что Давид Пожарский за своей холодной статью скрывает мерзкого трусливого монстра.

Но мне почему-то было его жаль.

– Компания здесь не при чем, – нехотя признал он.

Мой удивленный взгляд заставил его улыбнуться. Было очевидно, что у Давида есть на этот счет свои тайны, но станет ли он делиться ими со мной?

– Ты слышала, что мачеха Влада своего рода имела зависимость от нашего симпатичного братца? – Давид тихо рассмеялся, и мне на мгновение показалось, что он куда проще, чем я думала. А еще мне странным образом польстило то, как он сказал «нашего братца». Нашего. Моего и его.

– Читала такое, – кивнула я, – грязная история.

– У Кира талант влипать в грязные истории, – ответил Давид и тут же переключился на рассказ о мачехе Смольнова. – Кир не стал потакать желаниям Ларисы, и она решила его проучить.

– И ты ей помог? – с укором перебила я. Мне не хотелось верить, что Давид пошел у нее на поводу только ради того, чтобы она осталась довольна и передала ему акции золотодобывающего предприятия.

– Не торопи события, – Давид глянул на меня с осуждением. – Лариса хотела убрать Кира из компании. Она ждала, что он приползет к ней на коленях в костюме мальчика-зайчика.

– Не хочу это представлять, – я скривила лицо, и Давид снова рассмеялся.

– Я ей отказал. Мы с Киром оба ждали, что отец разделит акции и передаст компанию нам, чтобы мы наконец могли начать реформировать ее. Кир к тому моменту закончил масштабный проект автоматизации производства, а я по глупости верил, что смогу спасти наше дело слиянием. – Давид вздохнул и тут же добавил: И, возможно, я соблазнился идеей добавить к нашим активам добычу золота. Мы все ждали, что Катерина принесет эти акции мне. Но все пошло не по плану.

– Если ты отказал Ларисе, то зачем подставил Кирилла? – не поняла я. История не складывалась в моем усталом разуме.

– Когда я отказал ей, она открыла сейф своего мужа, – голос Давида понизился. – Знаешь, наш отец кажется опасным человеком, но на деле он безобидный. Я бы даже сказал – бесхребетный. Его не интересует ничего, кроме собственного удовольствия. Но Илья Смольнов был другим. Говорят, он знал толк в интригах. И ты даже не догадываешься, какие длинные руки были у отца Влада.

Догадываюсь. Отец Влада основал нору как раз для того, чтобы его руки были достаточно длинными. Соответственно его амбициям. Даже забавно, что уже второй человек за день упоминает отца Влада в не самом выгодном свете.

– Что было в сейфе?

– Компромат на Кира.

Я закатила глаза.

– Разве его может потопить какой-то компромат?

Давид склонил голову на бок и посмотрел на меня со всей серьезностью.

– Потопить можно кого угодно, – с угрозой в голосе произнес он. – Кир рано начал подражать отцу. Он пытался быть таким же ветреным и равнодушным ко всему. Отец вел разгульный образ жизни, и этот лоботряс делал то же самое. То ли в отместку, то ли по инерции. У нас не было другого примера, знаешь ли, – Давид скрестил руки на груди, и я снова ужаснулась шраму на его предплечье. – Во время учебы в Штатах Кир влез в плохую компанию. Там многое было очень плохо. Криминал, наркотики, – брат поморщился и сжал кулаки. – Его тогда хотели подставить. Киру грозила американская тюрьма.

– Почему ты так уверен в его невиновности? – услышанное заставило меня нахмуриться.

– Уверен, – жестко ответил Давид. – Я знаю своего брата. Как и все мы, он просто хотел любви отца. И это завело его не туда.

– Что случилось потом? – я слушала, покусывая от волнения губы. Все, что рассказывал Давид, словно делало меня ближе к ним.

– Я с трудом вытащил его, – брат помрачнел, – но я тоже был слишком молод, и мне пришлось продать душу дьяволу, чтобы вернуть Кира домой.

– Дьяволу? – уточнила я, хотя внутренний голос уже нашептывал мне правильный ответ.

Давид кивнул и назвал имя:

– Илья Смольнов. – он сделал паузу, наблюдая за моей реакцией. Я же замерла в недоумении. – У него уже был опыт в криминале. Я знаю, он поднимал свое дело в девяностые не на понятиях чести и благородства. Когда у Кира появились проблемы, Смольнов сам вышел на меня.

– Но почему ты согласился? – не понимала я. – У отца не хватило денег, чтобы достать Кира из этой задницы?

– Не каждая задница принимает наличные, Леона, – парировал Давид. – Уже сейчас я предполагаю, что вся та ситуация возникла неслучайно. Думаю, Смольнов, действуя через своих агентов, мог затащить Кира в чертову банду. Он слишком хорошо знал наши слабости.

– Но зачем?

– Чтобы обрести единоличную власть над нашим Ювелирным Домом. – спокойно ответил Давид. – Смольнов тогда ничего не взял с меня, но сказал, что придет за моей помощью, когда она ему понадобится. Думаю, он ждал момента, когда я получу компанию в свои руки, чтобы перекупить ее. А я, став старше, хотел обыграть его и потому спланировал эту идиотскую свадьбу с Катериной. Я хотел прибрать его дело к своим рукам. Но Смольнов впал в кому при загадочных обстоятельствах, и документы, хранящиеся в его сейфе, попали в руки Ларисы. А она, как ты уже знаешь, решила их использовать в своих корыстных целях.

– Она тебя шантажировала тем, что выдаст правду? – я приоткрыла рот от удивления. Давид не ответил, видимо, посчитав вопрос риторическим. – Почему ты не сказал правду, когда все это всплыло? Не для газет, конечно, а Киру. Почему ты не скажешь ему, из-за чего ты на самом деле его подставил?

Давид в очередной раз рассмеялся, словно я говорила глупости.

– Кому? Этому громиле с завышенным чувством справедливости? – отсмеявшись, спросил он. – Кир никогда не узнает, с чьей помощью я его выгреб из той ямы. Уж лучше пусть думает, что я кинул его ради денег.

– Он не знает, что его вытащил Смольнов?

Давид покачал головой.

– Он думает, что я нашел хорошего адвоката. Как здорово, что в двадцать лет все мы достаточно наивны, чтобы верить во всякие сказки.

– И ты никогда ему не скажешь? – ужаснулась я.

Давид склонил голову и, приблизившись ко мне, пронзил меня пугающе холодным взглядом.

– Не скажу, – уверенно подытожил он. – Ни я. Ни ты.

– Тогда зачем ты мне это рассказал? – я надула губы и скрестила руки на груди. Мое чувство справедливости трепыхнулось внутри. Я не ожидала, что у того, как Давид предал Кира, есть своя глубокая предыстория. И она перевернула мое отношение к Давиду с ног на голову.

Хотела бы я, чтобы Кир знал правду? Естественно! Но открою ли я рот против просьбы Давида молчать? Нет. Чему меня научила нора, так это тому, что секреты должны оставаться там, где их оставили. И, если Давид доверил свою тайну мне, значит, она на мне и замкнется.

– Я не знаю, зачем рассказал это тебе, – честно ответил Давид. – Наверное, я эгоист, и мне не хочется, чтобы ты видела во мне только бездушного робота, который ни во что не ставит семью.

Я понимающе кивнула.

– Семья никому из нас не дается легко. Приготовься к тому, что тебя тоже будет штормить, – Давид ухмыльнулся, а я снова ощутила приятное тепло от того, что он считал меня частью своей семьи. – Я принял решение сделать Киру больно, потому что знал, что не спасу его по-другому. Все пошло не по плану. Я был чертовски зол и местами перегнул, но я рад, что все закончилось именно так.

– И тебя не смущает, что твоя ложь привела к тому, что Саша ушла к Киру?

Давид вздохнул и отвел глаза к окну, за которым уже вовсю поблескивало солнце.

– Я не хотел ее отпускать. Дело даже не в том, что она ушла к Киру.

– А в чем? – я отчаянно хотела разобраться, но совершенно ничего не понимала.

– Я не хотел, чтобы она ушла от меня, – нехотя признался Давид. – Ее глаза – единственное, что было моим якорем во время этого шторма. И, чтобы не потонуть, я готов был удерживать ее всеми правдами и неправдами. – брат взял паузу и, вздохнув, продолжил: Но я правда рад, что все сложилось так. Я никогда не дал бы ей того, что дает Кир, а она достойна лучшего.

Давид повернулся ко мне, и мы встретились глазами. Тоска, замершая в его голубых глазах, потрясла меня, и я, не удержав язык за зубами, спросила:

– Кто она? Та девушка.

Давид отстранился. Его взгляд снова стал непроницаемо-стеклянным, словно я запустила руку туда, куда не стоило.

– Это не имеет никакого значения, – холодно отрезал брат, поднимаясь с дивана. От милой доверительной беседы ни осталось ни единого следа. Разве что вмятина в диване на том месте, где сидел Давид.

Я вскочила и последовала за братом к выходу.

– Это нечестно! Ты с легкостью выдал секреты о прошлом Кирилла, а о своих молчишь, как рыба! – с обвинением кинула я.

Давид обернулся и осмотрел меня с ухмылкой. Было непонятно, раздражает его мой напор или, напротив, вызывает восхищение.

– Справедливо, – согласился он. – Давай сделку: я отвечу на твой вопрос, а ты на мой. Идет? Я, собственно, за этим и пришел, но позволил себе заболтаться с новоявленной сестренкой.

Сарказм в голосе Давида звучал странно. Мне казалось, будто эта черта более характерна Киру. Однако, после сегодняшнего честного разговора Давид открылся мне с другой стороны.

– Так что насчет сделки? – он протянул руку, поторапливая меня.

Любопытство само вложило мою узкую ладонь в крепкую хватку брата. Мы пожали руки, и я тут же повторила вопрос:

– Так кто та девушка, что забрала у тебя способность любить?

Не отводя взгляда, он ответил:

– Я звал ее своей царицей. Она вдохнула в меня веру в невозможное и, уходя, забрала не только способность любить, как ты выразилась, но и способность творить. – Давид был предельно серьезен и в то же время звучал нарочито прагматично, будто то, что произошло уже не имело над ним никакой власти.

– Почему она ушла? – от того, какой ответ дал Давид, вопросов стало только больше.

– Это уже второй вопрос. Будь внимательна к условиям сделки, – Давид пресек меня с присущим ему самолюбием. – Моя очередь.

Я скривила лицо, признавая победу брата. Любопытство все еще играло на моих нервах, и в то же время мне было по-своему приятно от того, что нам удалось поговорить. Приятно было ровно до того момента, как Давид не задал свой вопрос.

– Ты влюблена в Смольнова?