Глава 12. Возможность надышаться про запас!

Из чародейской башни Шреста вынесли абсолютно все. Кажется, на данный момент там простукивали стены и вскрывали полы, в поисках потайных мест.

Первый подмастерье чародея — белокурый вихрастый молодой наг — из хвоста вон лез, чтобы продемонстрировать свое рвение. Из башни не выходил, колдовал без остановки, так, что в глазах от полыхающих рун рябило. Вскрыл три небольших магических секрета, и очень хотел найти еще.

Понимал, бедолага, что если учитель оказался димисским предателем, то и все его ученики оказываются под сомнением. А то, что ошейник был Шрестов — сомнений не было. Он хранил в себе память о последнем, чьей магии касался.

Я думала, Аджит не будет афишировать предательство Шреста. И что весь процесс расследования его деятельности пройдет как-то втихомолку, тайной службой какой-нибудь. И когда я озвучиваю это Аджиту — Его Хвостатость в этот сложный миг даже позволяет себе сдержанную ухмылку.

— Признавать свои слабости не умеют только те, кто хочет казаться внушительней, чем он есть.

— А Ваше Могущество, значит, не хочет? — испытующе прищуриваюсь я.

— Чем больше Махавир недооценивают, тем проще нам живется, — спокойно откликается Аджит.

Без рыжей наложницы мне как-то проще смотреть на раджа. И не то чтобы я люто ревновала, хотя… Скажем честно — обливается сердце кипяточком, обливается.

Понимала же, что не будет он тут блюсти обет безбрачия и по-монашьему женщин не будет избегать. Не та стать, не те мужские аппетиты… Но все же сталкиваться с этим нос к носу не так просто, как бы мне хотелось.

— Отрада, — когда плеча касаются пальцы Аджита — я слегка вздрагиваю, изгоняя из своей головы все мысли ревнивой женушки — права которой мне, к слову, и не давал никто. — Викраму накрыли к завтраку, — Аджит испытующе смотрит на меня, будто уже это является проверкой на вшивость, — обычно мы завтракаем вдвоем. Хочешь присоединиться?

— А орочий супчик будет в меню?

Хотя если честно, сутки поста сделали свое дело. Сейчас я согласилась бы и на ту черную жижу. Орки-то её ели как-то! Значит, и я смогу. Увы, Аджит, позволив себе пакостную, такую мальчишескую улыбку, покачивает головой.

— Ты упустила свой шанс на угощенье этим деликатесом. Во дворце раджа ни одному гостю не предлагают одно и то же блюдо дважды.

— Я с удовольствием позавтракаю в компании Вашего Могущества и наследного принца, — мимо проходит стайка слуг, поэтому я прибегаю к церемониальным формулировкам.

Правда в желудке будто начинает возиться ком ледяных червей.

Будет ли рад Вик моему появлению?

Я прощалась с ним вчера — я была уверена, что или буду выдворена из Махавира принудительным образом, или просто — не переживу ритуал. Даже не представляла, что все сложится как сложится, что Аджит вмешается, что свяжет свою жизнь с моей еще крепче, что покидать Махавир не будет необходимости, да и… потребности.

Аджит ведет меня к Вику какими-то своими, личными проходами. Тут не попадается слуг, никто не мешает говорить менее формально.

— Ты ведь лгала мне тогда, Рада. В каждом слове лгала, получается.

Аджит не спрашивает. Аджит констатирует факт.

Впрочем, чему уж тут удивляться. Вчера, когда я явственно ощущала холодное дыхание смерти в волосах, я позволила себе наболтать лишнего.

— Если я скажу тебе, что у меня не было иного выбора, поверишь?

— Поверю. Если рассказ будет убедительным.

Боже, Твое Могущество, какой же ты все-таки несносный тип. Вот хоть бы раз ограничился простым и понятным «так было надо», нет, тебе подавай объясения! И желательно все и сразу.

— Я показывала тебе воспоминание с мракобесом, — говорю со вздохом, — и из этого всего ты не знаешь только то, что я почти умерла тогда. Я и мама. Ковен Елагиных почуял это, и за нами пришли мамины сестры. Нас выходили, вымолили у духов, поставили на ноги. Взяли с меня обязательство, что взамен на две спасенные жизни я принесу в ковен свое дитя. И если вздумаю покинуть ковен — мой ребенок останется. Я была молодая. Согласилась. Думала, что такого может мне помешать справиться с такой простой, такой естественной задачей. А потом…

— А потом на зов твоего ритуала явился нелюдь? — в голосе Аджита слышится невеселая насмешка.

— А потом на мой зов явился ты, — улыбаюсь, припоминая этот миг, — и все усложнилось за одно мгновенье. Потому что я-то тебя полюбила с первого же взгляда и отказаться от тебя сил у меня не было. Но законы ковена не позволяли сохранять жизнь нелюдю-полукровке. Мы с мамой пошли на обман. Заговорили родовой гобелен, скрыли с него моего сына. Всем сказали, что первенец мой погиб в родах. Я отдала его тебе, но покинуть ковен не могла. Моя жизнь и сейчас им принадлежит, если хочешь знать. И они в любой момент могут затребовать её обратно.

Даже не знаю, к слову, почему они до сих пор этого не сделали. Зарина уже давно должна была восстановиться после нашей с ней стычки в Завихградском переулке. Да и если раньше она не могла меня отследить, то уж после того, как Аджит снял с моей руки замок, как только я взялась за магию со всей своей силой…

Она знала.

Все знала.

Только почему-то медлила.

— Это твой ковен надел на тебя Замок?

— Ну, а что им оставалось? Я отказалась платить назначенную цену за долг жизни, моя мать уже по возрасту не могла родить еще одну дочь, ковен не стал забирать мою жизнь, но запретил колдовать. Это даже называется «проявили милость».

— А ты отказалась платить? — голос Аджита звучит странно. — Ты ведь могла бы, получается…

— Завести себе номинального муженька, родить от него ребенка и сбежать к тебе? — фыркаю насмешливо. — Убежать к одному брошенному сыну, оставив ковену второго? Нет, Твоя Хвостатость. Я не могла. Наши с мамой чары держались на честном слове. Рождение нового члена ковена нарушило бы их и вскрыло бы, что первенец мой жив, растет и процветает. И ковен сам уничтожил бы и меня как преступницу, и его как ведьмака-нелюдя. Я выбрала подождать.

— Чего подождать?

Аджит останавливается, не доходя нескольких шагов до уже знакомых мне дверей покоев Вика.

— Спустя десять лет после наложения Замка, — встряхиваю освобожденной рукой, — наказанная им ведьма может попросить о назначении цены за свое освобождение. В случае если все прочие члены ковена не будут иметь к ней претензий — цена будет назначена. Ко мне претензий не было. Я вообще была примерной девочкой все эти годы. Только цену мне назначили такую — дракона и того проще было бы выкупить.

— Ты могла мне написать, — Аджит одаряет меня пронзительным взглядом, — если дело заключалось только в выкупе.

— Ты и сам понимаешь, что дело не только в нем, — я покачиваю головой, — были бы вопросы, откуда я взяла деньги, почему Махавирский радж платит выкуп за простую ведьму. И потом, мы никак не могли придумать, как нам обеспечить поддержание чар на гобелене. Ритуал надо проводить каждые несколько месяцев, находясь прямо перед гобеленом. Ушла бы я — весь ковен узнал бы о том, о ком им узнавать нельзя.

— До чего же ваше племя любит усложнять жизнь. И себе, и всем, кого они не любят, — Аджит хмуро покачивает головой и разворачивается к дверям.

Наконец-то! А то завтрак вот-вот превратится в обед!

Хотя я признаюсь — как девчонка волнуюсь перед очередной встречей с сыном. Аж ладошки потеют!

У Викрама в покоях светло и просторно.

Строго говоря, это можно сказать про любые покои, предназначенные для любого обитателя дворца великого раджа, временного или постоянного, но именно в покоях наследника престола чувствуется какое-то совершенно непередаваемое ощущение… Кажется, сам Викрам командовал местным оформлением. С важным видом командовал, в каком углу его учебного класса поставить стол, какую стену оборудовать стеллажами для зелий и ингредиентов.

Нужно сказать, для сына раджа, который как будто не учится колдовству, лаборатория у Вика очень даже приличная. Не чета моей, завихградской. Видимо, и учителя, которые «по доброте душевной» проводили для Викрама уроки, были лучшими чародеями нашего века. Иным впрочем не объясняется его исключительная сообразительность. То, что сестры мои заучивали годами, а некоторые — не заучили и до сей поры — Вик понимает интуитивно, а значит — знаком с основами.

Мама тоже так меня учила — от основ. К слову, Елагины выбирали другие учебные подходы, предпочитая нашему широкому, но поверхностному пониманию магии узкоспециализированный взгляд профессиональных специалистов в темных чарах. И во многих вопросах их подход оправдывал себя. Потому что вот лично я понятия не имела, как можно договориться с духами, чтобы они приняли на себя твои увечья. А Елагины знали.

— Мама? — Викрам находится в комнате, похожей на уютную небольшую библиотеку, и при виде меня вскакивает… Поднимается! Все-таки он со вчерашнего дня пребывал в ипостаси нага. Собственно поэтому мой двенадцатилетний сын не висит у меня на шее с объятиями, а сам поднимает меня над полом. Господи, какая же силища у него в этой форме. Вроде мальчишка хрупкий да звонкий, а так меня обнял, ребра трещат. От папочки тоже самое лучшее взял?

— Вы что, помирились? — опустив меня на ноги, Вик жадно уставляется на отца.

— Мы нашли общие точки соприкосновения, — Аджит улыбается тепло, но все-таки уклончиво.

У меня даже осудить его не получается. Его Хвостатость многое позволил — себе, мне, и, разумеется, нам обоим придется с этим как-то разбираться.

— И ты уже не уйдешь? — Вик одаривает меня преисполненным надежды долгим взглядом.

Я неловко потираю запястье, которое больше не обнимают тиски Ведьмина Замка. Как вот тут скажешь, что уходить мне некуда? Я клятвопреступница, изменница, сама еще не понимаю, почему дышу, и как мне сейчас защитить Викрама от гнева ковена.

Никак не скажешь.

— Я не уйду, малыш.

Что лучше — честная уклончивость Аджита или моя не имеющая под собой основания сладкая ложь?

Впрочем, иногда нужно просто расслабиться и плыть по течению.

Ничего сейчас от меня не зависит, кроме того, позавтракаю ли я сегодня в компании сына и моего присужденного?

Позавтракаю, безусловно, даже если мне дадут стакан воды — я и его приму с благодарностью в такой-то компании.

В столовой возникает заминка. Обычные нажьи столы — они выше человеческих. Гостевые-то мои покои были точно «для людей» обставлены, а тут…

Я скептически гляжу на высокий стул и размышляю о превратностях жизни. Место для сидения на уровне моей груди… Вику-то всего-то и надо — чуть-чуть на хвосте приподняться, а я — кажется, сейчас начну потешно подпрыгивать. И выдам страшную тайну всего ведьмина племени — мы не особо жалуем все эти спортивные упражнения.

Потому что хорошей ведьме не нужно бежать от медведя — он пройдет мимо неё, не обратив внимания. Мы от опасности не бегаем, мы снимаем ботинки и встаем на сырую землю, чтобы сила под ногами кипела.

— Перенакройте, — Аджит хлопает в ладоши, и две служанки, которые, видимо, только для обслуживания великого раджа и оставшиеся в столовой, бросаются переносить приборы и тарелки с нажьего стола на человеческий.

— Принеси мне обруч, Викрам. Я не хочу торопиться с завтраком.

Под взглядом отца Вик неловко ежится, смущенно морщит нос и не уходит из столовой, для выполнения распоряжения, а лезет за стоящий у стены буфет. Поворачивается оттуда с невинной рожей и быстро-быстро стирая пыль с золотого обруча из двух переплетенных змей ладошками. Одна из горничных охает и бросается к нему с полотняной салфеткой.

— Ваше Высочество, зачем вы пачкаетесь?

Аджит, наблюдавший все это с совершенно непередаваемым выражением лица, сам уползает к буфету, заглядывает за него. Наклоняется и одной рукой вытягивает оттуда отливающий тусклым золотым блеском горшок с каким-то засохшим растением. На сухой зеленой палке, оставшейся от стебля, и на трех её боковых отростках висят еще полдюжины Змеиных Обручей — между прочим, весьма дорогих талисманов.

Кто-то, кажется, играл с этими обручами и несчастным растением в древнюю игру, обожаемую всеми мальчишками, «вижу цель — надо чем-то её поразить».

У Вика совершенно сконфуженная мордашка — его поймали на шалости, и судя по всему, не в первый раз. Аджит же чуть покачивает в ладони горшок с растением, то с одной стороны на него глядит, то с другой.

— Определенно твоя меткость меня очень радует, сын мой, — задумчиво тянет он, — но почему, скажи мне, будь так добр, подарок серси Сумати находится в таком плачевном виде?

О, так это еще и подарок!

И что же это за серси такая загадочная, что дарит моему сыну подарки? Он вроде сын раджа, подарки такому дарят или близкие его отца, или кто-то высокопоставленный, или представитель простого народа. Судя по горшку — подарок не от простого народа.

— А я ей говорил, энергетика у меня плохая, — Викрам бессовестно сверкает улыбкой, — и вот! Я старался, между прочим, поливал три раза в день! От солнца прятал. А оно почему-то засохло!

Я с трудом удерживаюсь от смешка. Судя по зеленому цвету «засушенного» — жертвой Викрама стал один из пустынных подвидов кактуса. Я про них не особенно много знала, но в курсе ведьминского травничества мы учились работать и с пустынными растениями, у них было много уникальных свойств, ну и что, что закупались они в основном с рук? Так вот этим растениям не нужно было много воды, зато нужно было побольше солнца.

И судя по тому, как вызывающе Вик сейчас оттопыривает подбородок — диверсия была вполне осознанной.

Ужасно интересно, чем же таким насолила ему загадочная серси Сумати?

— Давайте, наконец, сядем завтракать, — когда Аджит произносит это абсолютно спокойным тоном, и не мудрствуя лукаво прячет кадку с засохшим кактусом обратно за буфет, на лице Вика почему-то отражается облегчение пополам с удивлением.

Кажется, кто-то всерьез ожидал головомойки, и не получил её почему-то.

Все интереснее и интереснее!

Если бы я могла — я бы продлила каждую секунду этого завтрака до часа. Минимум! Потому что… Чудовищно быстро они бежали — эти секунды.

И дело было даже не в этом вопиющем чувстве обреченности, нараставшем с каждой секундой.

Да, знала я, что Зарина не спустит мне снятый без дозволения ковена Замок. Знала, что рано или поздно меня призовут к ответу.

Знала я, и что в один прекрасный момент мне придется задать Аджиту неприятные вопросы. И услышать на них неприятные ответы.

Но сейчас…

Утро за круглым широким столом…

Двое мужчин, зрелый и юный — и оба так дороги мне, даже спустя двенадцать лет разлуки, что дайте мне волю и время — я бы на них глаза выглядела.

Да кто ж мне даст…

— Ты совсем не ешь, — Аджит касается моих пальцев, даже не прикоснувшихся к вилке, — ты продолжаешь пост?

— Пост? — Вик смотрит на меня заинтригованно. — Это как у жрецов перед праздничными ритуалами?

— Не думаю, что тут уместно сравнение, — покачивает головой его отец.

— Ну почему же, — безмятежно возражаю и все-таки берусь за вилку, что уж там.

Хоть и загляделась я на сына, но скажем честно, желудок мой так тесно прилип к спине, что вот-вот сквозь ребра голодным горбом полезет.

— Колдуны, чародеи, служители богов… Мы можем пользоваться разными энергетическими ручьями, питаться от разных источников, но суть у нас одна. Становиться проводником большой силы лучше с чистым сознанием и пустым желудком.

— А ты вчера становилась? Проводником? — Вик заинтересованно сверкает глазами. А я открываю рот и… закрываю его.

Как мало мне надо, чтобы разболтать этому мальчишке все, что я знаю.

Лукавые, сияющие интересом глаза, чуть приоткрытый рот — и не приевшаяся этим детским любопытством мать стремится разболтать кровинушке даже то, что ему знать не полагается.

По крайней мере, про ночной ритуал — не стоит, воистину. Меньше знает — крепче спит.

— Любопытной лягушонке оторвали две лапчонки, — улыбаюсь я коварненько и грожу отпрыску ложкой, по-свойски, — ты у меня сообразительный отрок, солнце, но не на все твои вопросы должно получать ответы.

Викрам корчит разочарованную рожу, но… Она держится на его лице весьма недолго. Спустя пару минут сползает она с него как нарисованная краской маска, и, беспечно и весело жестикулируя, он начинает болтать с отцом, рассказывая о… О нашем блуждании по лесу рассказывая.

Безмятежный, светлый — мой прекрасный мальчик.

Глядя на него, мне снова и снова хочется освоить запретную некромантию, воскресить усопшего чародея Шреста и прикончить его еще разик.

А лучше — и хозяина, что отдавал старому чародею приказ на убийство наследника Махавирского престола, рядом в могилу положить. И чтоб никаких ублюдкам саркофагов, памятников, могильных камней…

Пусть и тропы к месту их захоронения никогда не будет протоптано!

— Мама, а где Каркуша? — вдруг неожиданно спрашивает Викрам, и это будто приводит меня в себя.

И вправду. Где пернатый поганец? Мы с ним знакомы ужасно недолго, но за это время я поняла, что скрытый в вороньем теле ехидный дух норовит сунуть свой длинный клюв абсолютно в любой вопрос. И накаркать что-нибудь ехидненькое под руку до кучи — ни за что в жизни не откажется.

На мое счастье и несчастье одновременно, мне не нужно гадать на кофейной гуще. Вчера мы заключили сделку, и я действительно сделала пернатое недоразумение своим фамильяром. Вообще-то для этой цели обычно использовали животных с магическим потенциалом, который можно было использовать по своей воле, а не безымянных духов, которые ничью волю кроме своей не уважали, но…

Без фамилиарной связи этот паршивец наглухо отказывался возвращать мне в ходе ритуала поглощенную им черномагическую дрянь, чтобы я силой родительской воли отправила её по начальному адресу.

Все подпрыгивал на шкафу и издевательски каркал. Нехорошо, мол, отнимать у бедной птички последнего вкусненького червячка!

Но именно благодаря этой связи я могла просто сосредоточиться, нашарить тонкую неразрывную нашу связь и позвать.

— Где ты, пернатый?

— К чер-р-рту, к чер-р-рту, к чер-р-рту! — приходит мне в ответ неслышное телепатическое сообщение. Эй, он совсем уже там обурел, хозяйку посылать?

— А ну-ка ко мне, чучело! — рыкаю мысленно. — А то сам себя именовать будешь!

— Дур-ра… — брякает ворон раздраженно, доканывая меня окончательно, но сопротивляться прямому приказу даже у духа без имени воли не хватит.

Он летит ко мне медленно, неохотно, будто все местные крыши решив облететь по пути. Я даже устыдиться успеваю — ну как отвлекла пернатое чучело от чего-то очень уж важного.

Кто его знает, духов этих… Глянулась ему какая сорока трескучая, а я — бесстыжая, даме внимание оказать не дала. Как грится — ни себе счастья в личной жизни не обеспечила, ни фамилиару своему. Впрочем, стыдиться получается не очень. Ни стыдиться, ни сердиться — уж больно вкусная лежит на моей тарелке пироженка. Правда пока Каркуша ко мне летит — я успеваю и свою пироженку съесть, и еще одну такую из-под носа у Аджита упереть.

— Велик тот воин, что не поддается слабостям воли своей, — пафосно возвещаю и отодвигаюсь от его хвостатости подальше, чтоб тарелку не отжал.

Смысл, конечно, не в пирожном этом, хоть оно и вкусное. Смысл в том, как дивно сожмутся губы великого раджа и с каким бесконечным обвинением он на меня глянет?

— Голову с плеч? — спрашиваю одними губами. Когда-то давно мы умели понимать друг друга без единого слова, вот так, передавая мысль моим выдохом в его вдох.

— Размечталась, — откликается Аджит в той же манере, — твоя голова на плечах полезней.

— Нахал, — коротко улыбаюсь я и разворачиваюсь к окну. Нахохленный и какой-то сгорбившийся силуэт ворона, усевшегося на карниз, должен бы меня напрячь, но нет. Я знаю этого паршивца недолго, но этого хватило, чтобы понять — он терпеть не может делать по-моему. Только по-своему, даже если что-то от меня надо — все равно по-своему.

И все же, долгий взгляд черных блестящих бусинок заставляет меня ощутить некое шевеление в той части рассудка, где у меня обычно ведет вахту интуиция. Увы, сегодня эта интуиция явно задрыхла на посту. Потому что…

Я могла бы догадаться, что будет то, что происходит дальше.

Ворон кашляет, громко, натужно, как не умеет кашлять воронье горло. Раз, второй…

На третий из острого клюва вылетает и летит в мою сторону алая бусина.

Нет, не крови, это действительно бусина, круглая, твердая, блестящая на солнце.

Она падает на стол, и в мертвой тишине что внезапно повисла в комнате, катится в мою сторону. Катится, катится, слишком уверенно катится, огибая тарелки и кубки.

— Ма…

— Молчи, — я перебиваю Викрама на полуслове, не давая ему произнести этого слова. Гибельного слова. Если раньше я только подозревала слежку от ковена, то сейчас свидетельство её существования катится ко мне бодро и осознанно, по чересчур сложным, грозным кривым и петлям. Будто тот, чья воля двигает этой бусиной, смеется надо мной, хочет напугать еще сильнее, чем я напугана сейчас.

Получается, Зарина, получается! Ты молодец! Ты действительно молодец! А я…

А что я? Будто я в здравом уме посмела бы отказаться выполнять прямую просьбу старшей ведьмы моего ковена, которому я ни много ни мало жизнь должна была.

Я обязана была послать Ясе травы для ритуала.

А Зарина была обязана воспользоваться возможностью покарать беглую ковенную ведьму. Тем более, когда так просто — прилетает фамилиар беглянки, чего стоит чару-следилку ему на хвост прицепить?

Я перевожу взгляд на ворона. Удивительно. Никогда бы не подумала, что птичья башка бывает настолько выразительной. Он понимал, чем чревато его приближение ко мне.

— Эта чара была еще вчера?

— Бр-р-раво, бр-р-раво! — издевательски вякает ворон, будто отчаянно хочет и напоследок меня прибесить. Догадалась, мол, умница

Вопросы… Столько вопросов у меня вызывает этот ответ. Но вопросы эти сейчас останутся просто вопросами. Некому на них отвечать.

Бусина заканчивает свое угнетающе-грозное путешествие по столу, замирает на скатерти прямо передо мной, насмешливо покачиваясь из стороны в сторону. Будто выжидая.

— Что это такое? — тихо спрашивает Аджит, и я вздыхаю и улыбаюсь своим мужчинам как можно теплей.

— Это вызов на суд, великий радж. Послание для ведьмы-ослушницы. То, что невозможно уничтожить. То, что дочь ковена не может отклонить.

Ведьмина черная метка — так называют эти штуки воздушные пираты бескрайних велорских небес. Хорошее сравнение. Пусть цвет этих “меток” и всегда неизбежно алый.

Тишина, молчание, страх…

Меньше всего я хотела превносить это в первый и последний завтрак с сыном.

Но что ж поделать. Бусина покачивается все более дерганней, будто демонстрируя собственное нетерпение. Не стоит ждать, когда она сорвется с места и врежется мне в грудь. В этом случае на суде я и права слова иметь не буду.

— Берегите друг друга ради меня, — прошу я все с той же улыбкой, глядя в глаза Аджиту.

Мальчики осознают, что слова-то мной произнесены не просто так.

Аджит оказывается на ногах быстрее, чем я успеваю моргнуть. И на высоком его лбу, между бровями начинает наливаться синим метка высшего жреца, знак Аспес, тот самый, что дарует его хвостатости тот запас силы и мощи, что даже среди его народа считается почти бескрайним.

Да и воздух в комнате вдруг резко свежеет, становится колким — так бывает, когда юный ведьмак вдруг испытывает страх и магия его, откликаясь, поднимается в нем волной.

Только я не могу позволить им вмешаться. С бывшим ковеном чернокнижников, которые были и остаются чернокнижниками от рождения, не играют в игры. Я накрываю бусину ладонью, и когда ледяная хватка кровной магии смыкается на моем горле и рывком выдирает душу мою из тела, добавляю последнюю свою волю.

— Дух мой будет с вами

Так не полагается вообще-то. Дух ковенной ведьмы — это инструмент ковена, его доступ к силе почившего члена семьи. Но смысл ведь в том, что и я адресую свою волю не кому-нибудь. Своей судьбе и своему продолжению. Тому, кто имеет на защиту моим духом не меньшее право, чем члены ковена.

Моя судьба — мой бесконечный грех, вечная история моего непослушания.

Что ж, сейчас, когда моя душа несется по ледяной нити ковенного приказа на суд — я все равно ни о чем не жалею.

Разве что о том, что сбежала так поздно!