Глава 13. Коктейль из тайн, споров и наказаний

Если бы не причина моего появления здесь — я бы без сомнения восхитилась открываюшимся глазам моим зрелищем.

Алтарная большого ковена — её сердце, место куда сбегаются из разных краев, разных стран тонкие ручейки личных магических талантов каждой ведьмы принадлежащей семье. Сбегаются, стекаются как ручьи к реке, как к реки к морю — приникают к алтарному камню, и смешиваются в его сердцевине в невидимый океан магии. И я вижу его — этот океан, цветное разноцветье, переливающееся в глубине белоснежного камня, на котором сидит усталая старшая ведьма.

— Ну здравствуй, блудная дочь, — Зарина говорит это, не глядя в круг из белых камней, выложенный перед ней. Ей нет нужды на меня смотреть, она точно знает, что я не могла не явиться на зов её суда.

И пусть здесь сейчас не я сама, но мой дух — для суда ковена этого достаточно.

— Мы сегодня одни, тетушка? — насмешливо спрашиваю я, и удивляюсь как гулко отражается в окружающем меня эфире мой голос. Будто мелкая рябь идет по воздуху, и мелко-мелко повторяются обрывки моих слов.

— Разве не семь старших должны судить ослушницу?

Язык мой — враг мой, но это у меня увы семейное. Именно дерзость матушки стала причиной по которой она поселилась отдельно от ковена, да еще и на землях Димиса, где не очень-то жаловали ведьм.

Матушка искренне была уверена, что лучше димиссы, чем безмозглые старшие сестры. Ну, по молодости она так думала. Когда нас забрали и выходили те самые сестры — мнение ей пришлось изменить.

— Хватит с тебя и меня, Отрада, — сухо откликается Зарина и поднимается с камня, тяжело опираясь на посох. Неровным шагом обходит круг из белых камней. Всю дорогу что-то шепчет, но я не чувствую колебаний магического поля вокруг меня, так что это — не заклинание. Судя по настрою Зарины — это скорее ругательства, которые она очень хотела обрушить на мою голову.

Но почему-то оставляет их не озвученными в полный голос.

— Ну и? — острый взгляд тетки наконец обращается ко мне, — когда ты виниться начнешь, бесстыжая?

— О! — я округляю глаза, — тетушка, вы зря этого ждете. В моих планах этого нет совершенно.

— Что же есть в твоих планах, Отрада? — язвительно и с праведным в общем-то возмущением интересуется Зарина, — ходить по чужой земле, словно вольная, колдовать, нарушая прямой запрет, не отплатив семье своей должного откупа? Это твоя благодарность?

Наверное, эти слова должны были иметь эффект пощечины.

И имеют, конечно имеют.

Только…

Пальцы мои, хоть и призрачные, и бесплотные сгребают воздух в горсть.

Несколько дней.

У меня было всего несколько дней, чтобы насмотреться в ясные глаза сына.

Чтобы наговориться с ним впрок, врезать в сердце его улыбку.

Сохранить, впитать хоть сколько нибудь его…

Это держит меня.

— Разве двенадцать лет отданные ковену — малая благодарность? — произношу я отрывисто, — разве двенадцать лет, когда мои сестры пользовались моим даром, а я — была лишена права даже простуду магией подлечить — недостаточно?

— Ты была жива! — тетка с оглушительным стуком ударяет о пол посохом и в темноте что окружает круг из белых комней начинают зажигаться белесые глаза духов-хранителей.

Чем старше и болше ковен — тем больше их. Сестер и матерей, почивших, но порешивших завещать свой дух в охрану кого-то из дочерей, или дочерей-дочерей… Есть и просто духи-прислужники… И этих немало, их тоже передают из поколения в поколение.

Была ли я жива все это время? Время, что вставала по утрам, бродила по лесу, собирала травы. Когда предназначенный мне судьбой мужчина посвящал свою страсть наложницам? Когда мой сын осваивал свои первые чары, говорил свои первые слова, делал первые шаги по пути воина — без меня.

Без меня!

Разве жизнь это была?

— Что ж, долг мой ты вольна забрать, тетушка, — я вздыхаю и обнимаю себя за плечи, — потому что раскаянья ты от меня не дождешься. Я не жалею о своем побеге.

— И об обмане своем не жалеешь? — ядовито цедит Зарина.

Я не реагирую, не понимаю, что она имеет в виду, да и нельзя себя выдавать так бездарно. И тогда старая ведьма, снова поднимает над полом свой посох, только в этот раз ударяет не концом его об пол, а навершием об алтарный камень.

Яркая вспышка слепит мне лицо. Мириады волшебных нитей, каждая из которых — линия члена ковена, дар вплетенный в общую канву волшебных возможностей рода — вспыхивают и взвиваются в воздух, переплетаясь из дико растущего древа в яркий, радужный, переливающийся разноцветными искрами волшебный гобелен, на котором сияет семейное наше древо. И моя сияющая веточка.

— Очень впечатлянет, тетушка, — я демонстративно позевываю, хотя сердце в груди и обмирает, — только разве ты не должна вершить суд над ослушницей? К чему все это?

Зарина смотрит на гобелен, будто и не расслышав моих слов. Потом покачивает головой, цокая языком.

— Все-таки мать твоя рада, искуссная ведьма была. Так глубоко магию крови никто не ведал. Так виртуозно обвели вы с ней всю семью вокруг носа. Впрочем, что уж там, Софик хорошо черномагию знала, а кровь никогда не чуяла, не видела.

Я не успеваю ничего сказать, никак помешать, остановить.

Алые искры пляшущие вокруг пальцев Зарины складываются в сгусток алого пламени, и огнем этим тетка швыряет в гобелен.

Страшно ли? Ну только мне пожалуй. Зарине не нужны кровавые жертвы, чтобы пользоваться магией крови. Она старшая ведьма, да и сама — урожденная ведьма крови. И огонь её не может навредить семейному древу, но может сжечь… чары, наложенные некогда моей матерью. Те самые, что я поддерживала, жертвуя несколько раз в год пару капель крови алтарному камню.

Тс-с-син-н-нь.

Воздух вздрагивает, будто струна в нем лопается. Вспыхивают и мгновенно прогорают ставшие явными скрытные нити маминых чар. И является глазам Зарины истина нами сокрытая.

— Значит, сына от ковена скрыла, — старая ведьма криво ухмыляется, оборачиваясь ко мне, — вот так новости, племянница, как же так?

У меня леденеет в груди от ужаса. Потому что да, я ожидала кары лично для себя. Но… Истина о Викраме в том, что… И он может попасть под удар. Сейчас Зарина еще может его достать, покуда кровь нелюдя не взяла свое над ведьминской.

— Иссинь всемогущая, да неужто у тебя язычок прикусился? — ехидно фыркает тетка, явно любуясь паникой, отразившейся на моем лице, — да неужто вы с Тарой и вправду себя мнили себя хитрее всех Елагиных разом?

Ну, не всех…

Бывшая глава клана была хитрой, изворотливой ведьмой, но уж больно самолюбивой. Ей застилала глаза её нелюбовь к нелюдям и политическая амбициозность. Тетушка Софик не стремилась познать все секреты доступной ей кладези ковенной магии, она мечтала стать одной из приближенных к королевскому двору, а там — глядишь и до места в Королевском Совете как-то выслужиться.

Пока она стояла у руля — мы с мамой не боялись за наши чары. Но вот Софик оказалась не у дел. И мама… все-таки ушла под крыло Иссинь. Я осталась одна.

И не справилась!

— Так и будешь молчать? — голос Зарины становится скучающим, — признаться, я уже теряю надежду на то, что этот вечер будет хоть как-то для меня интересен. Я ожидала, что ты проявишь себя ярче.

Ожидала.

Сложно выдуть слона из мухи грандиознее, чем я сейчас их одного случайно брошенного слова придумаю себе легенду.

— Как же давно вы, тетушка, знаете о моем обмане? — спрашиваю, поднимая голову.

Я и раньше-то не походила на виноватую, но вот сейчас вообще стану полной ее противоположностью. Я — не виноватая девочка. Мать, которая боится за сына.

— Как давно? — Зарина откликается как-то спокойно, почти равнодушно, — подозревать начала с начала. Убедилась во всем вчера.

Вчера.

Это я посылала к Завихград Каркушу, чтобы доставил травы для Ясиного заклинания судьбы. И не потому, что я боялась кармы ослушницы, хотя это конечно было б неприятно. Потому что строго говоря, ни одна из нынешних ведьм ковена не собрала бы ей полный набор трав для ритуального костра. А если бы и собрали — все бы испортили своим предубеждением. Не любят ведьмы оказываться приговоренными к судьбе.

Я послала в Завихград Каркушу, и вернулся он со следящими чарами на хвосте и ведьминой меткой для своей хозяйки. И по идее ведьмина метка должна была сработать еще вчера, Каркуша ведь вернулся во время ритуала, но…

Мне дали его провести…

Мне дали защитить сына…

Не так уж и сложно пройтись по тропке следящих чар провиденьем, подглядеть в хрустальный шар за тем, где обретается блудная ковенная дочь. Если ты — старшая ведьма в своем праве, разумеется.

— Я все гадала, мучилась, зачем нашей пусть и нахальной, но все же нашей Отраде вступаться за какого-то нелюденыша, — задумчиво произносит Зарина, — сначала думала, что он тебя зачаровал, но… Ты колдовала. Говорила. Очарованные не ведут себя так. Очарованные больше похожи на живые бревна, что пытаются казаться людьми. Все стало ясно вчера, когда ты провела ритуал материнской защиты в самом сердце змеелюдских земель. И Верховный Змей сам с твоей руки Замок снял. В жизнь твою вцепился, силой своей богини змеиной напитал. Ты спрашивала, почему тебя сужу я, а не семь старших? Знаешь ли ты, как сильно ты пропахла змеиной силой? Тебя бы прокляли, как только ты б явилась. Болтать никто б не стал.

— А ты значит проклясть меня не хочешь? — щурюсь я испытующе.

Вместо ответа Зарина выкладывает из под светлого передника черный кривой кинжал. Кинжал, которым срезают с древа ковена силы отступниц. Кинжал, который выжигает нить твоей магии под корень.

— А я, племянница, еще хочу дать тебе шанс, по доброте душевной, — сухо и буднично произносит Зарина, — только за то, что ты вчера уважила мою волю и прислала Ясмине травяной сбор. В конце концов, счастье моей дочери для меня бесценно. И если ты поступишь благоразумно — мы разрешим твою судьбу без… критических решений.

— Благоразумно это как? Вернуться в Завихград? Вновь надеть Замок?

— Не только, — Зарина критично покачивает головой, — ты исполнишь требование ковена по твоему долгу жизни в течении следующего года. Дашь нам свое продолжение. Пусть не первенца, сойдет и второй ребенок. Но чистой ведьминской крови. Родишь — и можешь уходить из Завихграда. И даже змееныша твоего ковен не тронет.

Казалось бы, какая малость.

Ничтожная малость.

Но не для той, что уже однажды отдала свое дитя другим и не видела ни дня из его детства.

Я смотрю на сияющее и трепещущее семейное древо. Через несколько минут моя нить обуглится и прогорит до тла, и далеко не факт, что я выживу после этого, потому что чем дольше живет маг, тем плотнее срастается нить его жизни с нитью волшебства. Но… Это будет через несколько минут. А сейчас… Я готова дать Зарине свой ответ. И я делаю это, глядя прямо в глаза старшей ведьме.

— Таи марраш на сут.

Лицо Зарины сереет.

А вокруг моих пальцев потрескивает алым магия. Ей не нужно физическое тело. Она и так способно зафиксировать волю, изложенную в нави.

“Я тебя объявляю врагом”.

Так нельзя поступать с теми, кто спасал тебе жизнь. Так нельзя поступать с любимой в общем-то ворчуньей тетушкой. Но только так следует поступать с теми, кто угрожает твоему ребенку. Только так после смерти моей, если кто-то покусится на жизнь Викрама — дух мой, ему завещанный, обратится против покусившегося тяжелейшим проклятием, на семь поколений.

У меня не было выбора.

И Зарине я его тоже не оставила.

Она грустно качает своей головой, а потом поднимается на ноги. Древо наше семейное само подает ей нужную ветку, в которую вплетена нить моей силы. И перед тем как кончик черного кинжала коснется её Зарина ловит мой взгляд.

— Жаль, что приходится это делать, — тихо говорит она. А потом…

Нить моей магии лопается со звуком рвущейся лески.

Тихий звук. Который раздирает меня на части.

Когда-то меня лишали магии. Надели Замок на руку. Долгое время я вспоминала этот день, как самый страшный в своей жизни. Привыкшая колдовать от рождения, я будто резко перестала чувствовать вкус, видеть краски, разбирать запахи.

Боже, как же это было легко и просто…

Потому что тогда не пылал черным огнем мир снаружи меня. Не горела сама я изнутри. Потому что Замок — он не выжигает магическую твою сущность, он всего лишь отрезает связи твои с ведьмиными магическими потоками. А Черный Нож — выжигает.

— Жаль, жаль, жаль…

Голос Зарины я слышу только эхом. Будто он отражается от гулких каменных стен и жалит своими колючими словами мою истерзанную суть.

Она не видит меня, не может видеть.

Срезав мою нить с семейного древа Черным Ножом она подожгла связь, что держала меня в круге рядом с алтарным камнем. Меня отбросило куда-то прочь, обратно, но я все еще в эфирном поле, где-то рядом со своим физическом телом, но не в нем. И из меня выжигает магию.

Никогда не думала, что это настолько больно.

Будто каждую мышцу, каждую мелкую частичку в теле пронзают сейчас сотни ножей разом.

И я бы рада сейчас не кричать, сдержаться, удержать лицо перед возможной последней минутой, но…

Я — и есть крик.

Я — и есть боль.

И что самое трудное в этой истории — я понятия не имею, как мне возвращаться духом в тело. Действие Черного Ножа мгновенно — и связей с магией у меня больше нет. И обычно им срезают нити тех, кто своими ногами явился на суд, а не духом.

Но это не про меня.

Про меня — история про темноту, запах пепла и боль, выворачивающую наизнанку.

— Мама! — звонкий голос Викрама раздается так близко.

Сжимается сердце в груди.

Мальчик мой, видит меня, сейчас. Видит то, что видеть ему не стоит. Ради него одного надо стиснуть зубы, и прекратить…

Я не вижу ничего, я никак не могу очнуться в теле, существую только в черноте выгорающего вокруг эфира, бьюсь в агонии.

И когда в этой жаркой тьме загорается синим светом полупрозрачная тонкая мальчишеская ладонь — сложно поверить, что я и вправду вижу её.

Вижу.

Но дух мой, бестолковый мой, ослабевший и одуревший, тянется к этой ладони, тянется, и никак не может прикоснуться. Только воздухом бесполезно воздух гребет.

— Ты обещала меня не бросать — снова звучит уже ближе обвиняющий голос Викрама, — Ты обещала, мама!

Обещала — значит тянись. Волоки свой тяжкий, истерзанный дух по выжженному эфиру. Подползай. Снова тянись своими пальцами-тенями к сияющей синей ладошке, нетерпеливо дрожащей впереди и вверху.

Еще чуть-чуть. Еще, еще…

Кажется — я с места не двигаюсь. Кажется, только отдаляюсь от вожделенной цели. Подо мной нет опоры, ничего подо мной нет, я будто бултыхаюсь в густой черной кипящей смоле. Но все же… Тянусь. Плыву. Вперед.

Вот между нашими ладонями два дюйма.

Вот один.

Вот пальцы мои мажут мимо светлого пятна в паре тонких волосков…

Когда мои пальцы наталкиваются на руку Викрама — я сама удивляюсь, насколько она твердая. А потом он сгребает меня за запястье и тянет, тянет, тянет…

Будто сквозь тонкую, холодную, бесконечную трубу…

Вталкиваюсь в тело, как в мокрое тесное платье. Кажется непривычным даже дышать в первые мгновения. Только потом тело берет свое и начинает жадно хватать ртом и носом воздух.

Боль… Боль остается, но отступает, медленно по полшажка, по пяди, позволяя мне все-таки не только биться в судорогах в четырех мужских руках сразу, но и по чуть-чуть приходить себя.

Снова ослепла, снова оглохла, снова не чувствую половины всего.

Вот ладони Вика, что лежат на моем лбу, они только холодные и дрожащие, но… И все. Не чувствую теплых волн ворожбы, которые точно должны быть.

И запаха благодати нету, прохладно-голубого, свежего, пьянящего меня всякий раз когда я приближалась к Аджиту. А держит меня именно его Хвостатость, силу его хватки я не перепутаю ни с чьей.

И все-таки жива. Жива! С ними!

Правда… Все равно долго не выдерживаю.

Оказавшись в теле, сознание мое решает, что с него хватит. И что оно будет принимать лишенную магии нашу сущность во сне.

Отключает меня молниеносно.