Глава 6. Наука проведения свиданий

Я немного ошиблась. Приложило меня не об ступеньки, а просто об мраморный пол всем прикладом. В паре шагов от ступенек. Что ж, спасибо, если бы головой об ступеньку, а не спиной об пол, вышло бы не только больно, но и летальненько.

— Ведьма! Ведьма в тронном зале!

Подняться на ноги не успеваю — а глаза уже жжет от холодного зеленого света защитных амулетов, что тут на шее каждого нага висят. Паршивая это у них дрянь. А тут еще и два серебряных копья мне в лицо с разных сторон тычут. Одного-то было мало, да?

— Его высочество. Его высочество здесь, — новый вопль катится по залу, и только сейчас я понимаю, что большой, просторный зал действительно заполнен взволнованными нагами. И мы между них лежим. А они гудят, новости обсасывают. То-то мне так тошно — антиведьминских амулетов слишком много.

— Отвалите от неё, — слышу высокий голосок Вика, вижу, как стремительный синий хвост хлещет по одному из копий стражников, отталкивая его от моего лица, — оставьте мою маму в покое, идиоты!

— Маму?

Вокруг еще сильнее начинают шушукаться.

Второй стражник убирает свое копье от яростного взгляда моего сына. Вик подает мне руку. Я её принимаю, а сама на него таращусь. Первый раз вижу его в форме нага. И могу точно сказать, что вот так он выше. Почти с меня. Лишь на пару сантиметров я оказываюсь выше своего двенадцатилетнего сына.

— Не слушайте мальчишку. Ведьма его околдовала. Хочет и раджа околдовать. Смерть ведьме!

Испугаться я особо не успеваю. Просто прикидываю, что это бесполезно — их слишком много. Буду сопротивляться — и мокрого места от меня не останется на этих светло-зеленых мраморных плитах.

Просто стою и касаюсь пальцами теплой ладошки Вика, покровительственно опущенной на мое плечо. Жду. В конце концов, тот, кто может с этим разобраться, в курсе, что я здесь. И где? Неужели решил доверить мою смерть чужому хвосту? Ай-яй-яй, Аджит, а я-то надеялась на личное внимание после стольких-то лет.

Слава Праматери, появляется до того, как тот хлыщ с инициативой меня немедленно порешить успевает набрать сторонников. Да и честно говоря — судя по контингенту в зале, здесь собрались не убийцы. Морды благородные, ткани одежд — дорогие, золотыми цацками могут похвастаться очень многие.

Великий радж рассекает толпу перед собой так же просто, как нож справляется с нарезкой масла. Не один ко мне приближается. За левым плечом — чернохвостый, побитый временем наг, судя по тому, что на нем не было антиведьминского амулета — придворный чародей. Аджит тоже его не носил, но он на то и радж. Четыре стражника с кривыми саблями шли с раджем в комплекте.

— И правда ведь, ведьма, — удивленно сипит чародей, глядя на меня во все глаза, — не иначе она принца в заложники взяла! Как она сюда попала?

Как я сюда попала.

Улыбаюсь краем губ, глядя в золотые глаза Аджита.

Скажет ли господин великий радж, как он не захотел являться на мой зов и воспользовался моим же ритуалом, чтобы это я к нему явилась?

— Взять её, — хрипло и отрывисто роняет Аджит, — заприте ведьму в карцере. Не кормить, не поить до моего личного распоряжения.

Да, заветный мой, я тоже по тебе истосковалась. Правда не думала, что ты — вот настолько. Целый карцер для меня приготовил? А личную пыточную тоже?

Молчу, конечно. Только думаю. Я еще языком дорожу. Может, он мне еще все-таки пригодится?

Стражники шагают в мою сторону, но Вик резким рывком оказывается впереди меня, обводя вокруг меня кольцо своим хвостом.

— Это не она, — заявляет он с истинной бескрайней злостью, на которую способны подростки, полностью уверенные в своей правоте, — не она меня околдовала. Я сам к ней сбежал. Сам морок создал на крови, чтобы тебя обмануть. Я хотел её увидеть, ясно тебе?

— Отведите его высочество в его комнату, — бесстрастно произносит Аджит, — Шрест, твоя задача проверить его на наличие сторонних чар и на реалистичность. Хочу быть уверен, что это и вправду мой сын.

Вик стискивает кулаки, явно желая за меня до последнего бороться.

Нет. Так нельзя. Ему потом с отцом еще жить как-то.

Осторожно касаюсь плеча сына. Сжимаю.

— Не бойся за меня, малыш, — прошу шепотом, — все у меня в порядке будет. Послушайся отца. Ему сейчас это нужно.

Он тихо пыхтит, явно недовольный этим предложением, но и я своей руки не отпускаю. Наконец Вик кивает и разжимает руки. Следует вместе с назначенными для него стражниками.

А я — умудряюсь в полном зале остаться наедине с разъяренным моим самоуправством Аджитом. Смотрю в золотые глаза Аджита, в эту пропасть солнечного света, в которой сейчас бурлит кипучая злость.

Вздыхаю, опускаю взгляд, опускаюсь на колени.

— Как незваная гостья я вверяю свою судьбу в твои руки, великий радж.

Он говорил когда-то, благодаря этой просьбе можно получить хоть какое-то милосердное обращение. Не то чтобы я на него рассчитывала, сейчас я просто подчеркиваю, что понимаю правила игры. Что бы ни осталось в Белом Лесу, сейчас — он радж, а я — ведьма, которой запрещено находиться в границах великого Махавира. Любой ведьме запрещено, а мне — великий радж запрещал лично. И пусть я сюда не совсем по доброй воле пришла — запрет-то нарушен. Я с инстинктами самосохранения дружу и авторитет Аджита в глазах его придворных подрывать не хочу.

— Уведите её, — хрипло повторяет великий радж над моей головой, — в карцер.

Вот что я смертельно люблю в Аджите — если принял решение, ни за что от него не отступится.

Карцер — так карцер!

Карцер у нагов — это каменный глухой мешок с крохотным оконцем, закрытым такой глухой решеткой — между её прутьями только палец и просунешь. Вместо кровати — деревянная узкая койка, вместо удобств… Ладно, не буду уточнять. Не буду заранее портить себе настроение. Вот придет пора знакомиться — тогда и буду пугаться.

— Эй, а где же крысы? — весело озадачиваюсь я, поворачиваясь к одному из стражей. — Что за карцер без крыс? Передайте вашему повелителю, что я совершенно недовольна вашим сервисом.

— Шагай давай, — меня толкают в спину. Ну, спасибо хоть не копьем, мне бы не пошла дырка между лопатками.

Нет, карцер делали со знанием дела, чтобы запирать здесь колдунов. В цемент вмешивали травки, подавляющие магию, пол выложили каменной таламитной плиткой, которая не дает чародею дотянуться до магического ядра. Впрочем, чему я удивляюсь, Махавир же обладает огромными залежами таламита, одного из трех минералов, которые обладают повышенной непроницаемостью к магии. Именно наги обладают секретами, как эту непроницаемость увеличить в разы, сделав абсолютной. Это и делает их первым поставщиком таламита на материке.

Присаживаюсь на край деревянной койки. Ноги по ней вытягиваю. Пытаюсь пальцами разгладить мятый подол сарафана. Эх. Волосы гнездом, платье мятое. Только так к любви своей жизни после долгой разлуки и являются. И ведь сам-то Аджит только роскошней стал. И плечи мощнее стали, и волосы поотросли… Правда, вот сейчас очень мне сомнительно, что господин великий радж позволяет нахальным ведьмочкам плести в его каштановой гриве тонкие косички.

Еретичные воспоминания посмаковать мне не удается. Дверь моего “номера” с лязганьем хлопает, и в неё влетает конфискованная у меня ранее сумка.

— Бар-р-рдак! Бар-р-рдак! Вар-р-р-рвары шипучие! — на лету голосит сумка, и мне приходится броситься её ловить. Потому что я конечно не особо в восторге от знакомства с пернатым паршивцем, но чтобы он в моей сумке врезался куда-нибудь в стену и шею свернул — не. Я люблю эту сумку. Так портить карму и себе, и ей заодно — не хочу. Вредно это — таскать на себе вещи, на которых отпечаталась смерть разума.

— Ну, здравствуй, Каркуша, — растягиваю шнурок на горловине сумки и любуюсь на блестящие черные глаза, — я уж думала, больше не свидимся. Скажем честно, я не плакала от тоски.

— Зр-р-ря, — веско бросил ворон, неуклюже выбрался из сумки, попробовал было пролететься вдоль по карцеру, но врезался клювом в стену и возмущенно раскаркался.

А, так вот как наги пытают ведьм? Ну а что, работает! Почти готова орать и биться в захлопнутую дверь, с клятвами, что все-то я скажу, ничего не утаю.

— Ты когда в сумку мою залез? — интересуюсь скептично. — Пока я травы жгла и в трансе была?

— Тр-р-рансе, тр-р-рансе, тр-р-рансе, — вредная птица решает поиграть в обычную и не отвечает ничего, только повторюшничает.

— Ладно. Знаю, что другого времени у тебя просто не было, — фыркаю и обнимаю колени.

Странно, конечно. Транс во время заклинания судьбы хоть и сложно слабым назвать, разум он хорошо дурманит, но ведь не настолько, чтобы не ощутить, как в твою сумку лезет клювастой мордой упитанная воронья тушка.

— Чар-р-роплетка… Чар-р-роплетка, — суфлерский шепот Каркуши снова меня отвлекает. Этот ворон, что, еще и шептать умеет? Ничего себе, а!

— Чего тебе, — поднимаюсь и делаю шаг, оказываясь у оконца, на котором ковыряется ворон.

— Тут пр-р-рут р-расшатанный, — Каркуша стукает клювом по стальному пруту, — может, жахнешь по нему чем-нибудь? Жахай. И р-р-рви когти.

— А что там за окном-то? Улица? — я зеваю и возвращаюсь отдельно на полку. — Чтоб я оказалась на улице, среди нагов, на которых антиведьминских амулетов больше, чем одежды? Не. Мне и тут неплохо.

— У тебя что, р-р-рука лишняя? — озадачивается ворон. — Кар-р-ра за людское колдовство в Махавир-р-ре одна.

— А за похищение сына раджа — совсем другая, — улыбаюсь невозмутимо, — не волнуйся, Каркуш, если мне и будут рубить руку — только вместе с головой.

— Тогда чего тор-р-рмозишь? Взр-р-рывай стену! — в первый раз вижу птицу с настырностью упыря. Хотя определенно соображает он неплохо.

Гляжу на него в упор. Вздыхаю.

— Нельзя мне бежать. Я положилась на волю раджа. Произнесла древнюю формулу. Если сбегу — он мне может на расстоянии щелчком пальцев сердце остановить.

— Пр-р-рям щелчком?

— Ну, мне так рассказывали, — развожу руками. До демонстрации Аджит не дошел.

Ворон смотрит на меня. Сначала в одну сторону голову повернул, потом в другую. Видимо, понял, что с любой его стороны я — дура полнейшая, возмущенно что-то каркнул и с крайне оскорбленным видом полез в сумку обратно. Нет, ну правда, как я так его проворонила? Он вон как елозит, только зад свой пернатый втискивая в растянутую горловину. Загадка! И ведь не расколется, гад нещипанный!

Интересно, как там Вик? Вышел ли у него разговор с отцом? Честно говоря, я бы в такой ситуации все-таки сначала оторвала его беспутную башку. Пришила, а потом оторвала еще раз. Потому что ну… Чокнутый же парень. В чужой стране, в чужом городе, да еще и там, где полным полно не особенно лояльных к нелюдям колдунов — он решил отправиться на долгую прогулку.

С другой стороны…

Пусть бы Аджит мне сейчас голову отрывал. У меня же эти два дня были — как маленькая вырезка из несбывшегося сна. Я была со своим сыном. Спала рядом с ним. Обнимала. Смотрела, как он улыбается. Господи, да я же даже на встречу с ним не рассчитывала.

В глухой камере, не пропускающей магию ни снаружи, ни изнутри, любому человеку ей одаренному спаться будет тяжело. Потому что магия — само движение, сама жизнь, её нельзя ограничивать четырьмя стенами крохотной каморки.

Я сплю и вижу Вика. Моего прекрасного мальчика с ясными глазами. Только почему-то в таком виде его вижу, в каком ни одна мать рада не будет наблюдать свое дитя. Бледный, изможденный, высохший, как молодое деревце, чьи корни съели грызуны. Он тянет руки ко мне, и я к нему тянусь — чтобы поделиться силой, поделиться жизнью, все ему отдать — он же моя кровь, для него мне ничего не жалко. Вот только между нашими пальцами — как ни тянись, несколько дюймов сухой земли. А в мое тело какие-то лозы шипастые въедаются и тянут, тянут прочь.

Я просыпаюсь от собственного крика. Пытаюсь отдышаться. А в груди болезненно и тревожно сжимает сердце материнская чара.

Сон. Сон. Это просто сон. Просто…

С удивлением смотрю на свое запястье, с присосавшимися к тонким венкам змеям моего Замка.

— Это что еще такое? — щелкаю по голове бронзовой, отвешиваю щелбан и серебряной. — Я не чаровала. Тут вообще нельзя чаровать, вы не в курсе? Так какого черта?

Змеи отрываются от моей кожи весьма недовольно, снова сворачиваются кольцами вокруг руки.

— Вещие с-с-сны — тоже магия, — шипят они в два голоса до того, как их глаза погаснут, притворяясь безжизненными стекляшками.

— Вещие? — повторяю, хотя понимаю, что духи повторять ответ не будут. И вскакиваю на ноги. Готовая по стенам бегать и орать. Каркуша даже заинтересованно выглядывает из сумки.

Правда ему приходится обломиться. Зрелища орущей и паникующей ведьмы ему не достается. Дверь карцера противно скрипит, скребет по полу и открывается.

— Выходи, ведьма, — звучит холодный приказ с той стороны двери.

Очень вовремя. Очень надеюсь, что отведут меня прямо к Аджиту.

Шагаю по мраморному полу — подбираю слова. Потому что чем проще и легче я буду излагать, тем больше шансов, что он вообще будет меня слушать.

С другой стороны — два уже состоявшихся покушения плюс вещий сон в их “дырявом” карцере — это уже прям достаточно, чтобы достучаться до любого, даже самого паршивого отца. А Аджита паршивым не назовешь.

Ну… Точнее, я не знаю… Я же не видела. Но в принципе — видно же по Вику. Он вырос смелым, даже дерзким, не боящимся высказывать свою точку зрения отцу при всем дворе. А значит — ему это было позволено. Значит, всякие нахальные выходки, закаляющие волю и укрепляющие ум, только поощрялись.

Что ж. Ладно. Надеюсь, личное у Аджита все-таки не так в крови играет, как любовь к Вику. Я помню, он испугался за него на стрельбище. Даже вперед стражи на поле оказался.

Когда конвоирующая меня процессия останавливается у высоких узорчатых дверей — я сразу подбираюсь. И живот втягиваю, и на помятый подол платья недовольно кошусь. Ладно. Черт с ним. Ясно же, что наши с Аджитом пути давно разошлись. Бесполезно пытаться произвести на него впечатление. Недаром он вчера сразу же в карцер отправил. Ну, спасибо, что хоть сейчас не к плахе привели. Или все-таки к плахе? Кто знает, что там за этими узорчатыми дверьми прячется.

— Давай шагай, ведьма, — пика следующего за мной по пятам нага тыкается мне в спину. Да что у них за привычка такая дурацкая, чуть что — в спину острыми штуками тыкать. Я ж на каждом шагу не ворожу!

Хотя ладно, ворожба, когда на твоей руке замок, а глаза режет неприятный зеленый свет антиведьминских амулетов — затея не особо удачная. Вот в чем наги особенно хороши, так это в умении нарушать чужие чары. Вот этот минерал — аратист, не только светится, как только рядом оказывается любой магически одаренный, но и вносит искажения в творимые им чары, делая результат совершенно непредсказуемым. Добывается аратист кстати тоже только в Махавире. Аратистовые рудники считаются чуть ли не самым главным их достоянием, на которое облизываются все их соседи — но связываться с Синей Смертью не хотят.

С замирающим сердцем шагаю внутрь. Тяжелую дверь даже передо мной открывают. Только вот оказываюсь я совсем не там, где ожидала. Почти пустая комната. Расписанный рунными кольцами пол. Светящаяся мирным белым светом арка портала. И пожилой чернохвостый наг с побитыми сединой волосами. Маг. Это видно. Только придворные наги рядятся вот в такие вот бархатные хламиды расшитые золотыми рунами, звездами или прочими магическими знаками. Некоторые такие штуки и правда являются какими-то артефактами, но на деле — обычно множество противоположных рун на одном куске ткани нейтрализуют магическое влияние друг друга. Так что это просто тряпочка. Претенциозная такая тряпочка с высоким, закрывающим шею воротником.

И яснее некуда, почему охрана отправила меня сюда одну — им с их амулетами сюда попросту нельзя входить. А чародей наверняка уверен, что если что — он с ведьмой точно справится. А чего со мной справляться — я ж с замком, да?

— Прошу, — холодный голос чародея выдает, насколько он на самом деле далек от состояния о чем-то меня просить. Одно слово — это явно все, что этот наг согласен выдать ведьме, потому что все, больше он мне ничего не говорит. Просто указывает мне магическим посохом на арку портала.

— И с чего бы я должна туда идти? — скептически спрашиваю. — Не зная даже конечной точки? За кого вы меня держите? За наивную дуру?

— Ты вверила свою судьбу в руки моего правителя, ведьма, — холодно напоминает мне наг-чародей, — а он своей высочайшей милостью, которой ты, разумеется, не достойна, позволяет тебе покинуть пределы Махавира. Вернуться в ту человеческую клоаку, которую ты называешь домом.

— Я бы не спешила называть Белый Город Варосса клоакой, — прищуриваюсь я, глядя в неприязненное лицо нага, — наша королева может и обидеться. Этот город по её инициативе строили. Согласно всем современным тенденциям магической архитектуры.

— И я должен уважать городишко, которому и ста лет нет? — презрительно уточняет волшебник. — Знаешь ли ты, что Златоглавому Ахариджу более четырехсот лет? Знаешь ли ты, насколько древние силы спят в наших землях?

— Знаю, что нынешние наги эти древние силы разбудить не в силах, — замечаю спокойно, — потому что для этого нужно много магов среди вашего народа. А они у вас не рождаются, если в родословной нет ни одного одаренного человека. Поэтому вы куете свои змеиные обручи. Поэтому запираете часть сущности и одобряете союзы с людьми. Смешно, что при этом ведьмам вы рубите руки за простейшие чары.

— А ведьмы ничего не сделали, чтобы мы их так не любили? — сладко и вкрадчиво интересуется чародей. Хороший удар. Меткий. Под лопатку и до самого сердца. Нечем мне крыть.

Если бы ведьмы “ничего не сделали” — мне не пришлось бы отказываться от сына и долго, практически бесконечно скрывать его существование от своего ковена.

Однажды на моих глазах ковенную молодую ведьму, уличенную в любовном союзе с нелюдем, замкнули Замком и забили камнями. С детьми, рожденными от таких союзов, поступали не лучше. Разумеется, все осведомленные об этом “нелюдские” расы не особенно любили ведьм. Даже напротив. Терпеть их не могли. В Махавире за колдовство рубили руки, в Темной Долине Эталан, крупнейшем демоническом королевстве — любой ведьме полагалась только виселица. Впрочем, нелюди хотя бы за дело нас ненавидели. В абсолютно человеческом Димисе ведьм отправляли на костер просто так. Потому что их бог считал колдовство ересью.

И конечно, с учетом таких дел — странным, наверное, кажется со стороны мой давний роман с молодым, едва еще коронованным махавирским раджем. Как можно на это осмелиться, когда знаешь последствия?

Просто.

Невозможно отказаться от той судьбы, что пришла на твой зов. Даже если эта судьба вьет за собой по мокрой от росы траве тяжелый змеиный хвост. Ты не откажешься. Просто не сможешь даже глаз от него отвести.

И с чего бы мне становиться исключением? С любовью сложно спорить. Особенно когда ты сама так настырно просила её прийти на твой зов.

— Я не могу уйти, — проговариваю громко, для чародея, — мне нужна беседа с великим раджем.

— Если бы мой повелитель хотел говорить с тобой, ведьма, он бы сам распорядился об этом.

— Я не собираюсь говорить о глупостях. Нашему с ним сыну угрожает опасность…

Только это и успеваю договорить. Потому что голубая петля направленных чар вырывается из чародейского посоха, обвивается вокруг моей груди в несколько оборотов, больно притискивая руки к телу и поднимает в воздух.

— Не смей заявлять, что его высочество, лучезарный младший радж, наследник Синей Смерти Аджита Махавирского имеет к тебе хоть какое-то отношение, — в истинно змеиной интонации шипит наг, а потом делает короткое движение и петля его чар волочет меня к порталу.

— Вы не понимаете, — выдыхаю на последнем дыхании, но уже понимаю, что зря. Не будет слушать меня этот высокомерный тип. У него в ушах бананы, на глазах — шоры. Я — ведьма, и значит, уже виновна.

Господи, как глупо. Я даже колдовать не могу — я не стою ногами на земле, а это прямо обязательное условие для осознанной ворожбы. И Аджита я не предупрежу, и с Виком что-то случится…

Когда в мой палец врезается острый клюв — я к этому не готова. Я даже не сразу понимаю, что это клюв, только пару секунд спустя понимаю, что чародейство нага не может действовать настолько точечно. Да и зачем бы ему нужно отщипывать маленький клочок моей кожи?

Цвинн!

Невозможно ни с чем спутать серебрянный звук лопающихся нитей чар. Я выскальзываю из его петли, удивительным чудом приземляюсь на ноги. Смотрю на нага, и понимаю, что он на месте замер.

Ошалело гляжу на ворона, высунувшегося из моей сумки.

— Каркуша…

— Беги, дур-рында, — громогласно рявкает на меня ворон, — к р-р-раджу своему беги. Я только на пять минут вр-р-ремя задер-р-ржал. Потом — тр-р-рындец тебе будет.

Да! Если так — надо бежать. О произошедшем подумаю позже. Ох и адовая это будет темка!

В первую секунду я теряюсь. Куда бежать? Дворец у великого раджа огромный, в какой из этих тысячи комнат и полудюжины этажей его искать? И только потом чуть по лбу себя не хлопаю. Связь же. Неразрывная нить заклятой судьбы, которую я сама ритуалом от своего сердца до его сердца проявила. Уже дважды, получается. На то, чтобы ощутить её, и магии-то не надо. Это как внезапно вспомнить, что на твою руку повязан шнурок. Я срываюсь с места. Толкаю тяжелые двери, и сердце внутри колотится быстро.

Лишь краем разума шалею от мысли, что за странный ворон сейчас в моей сумке как в гнезде устроился. Магия времени? Серьезно? Эта магия дается одному из тысячи магов. Мягко говоря, уникальный дар. Ему и учат всего в одном учебном заведении нашего мира. И именно оно первым заявило, что будет принимать анимагов и прочих представителей разумных видов, если они одарены в их области. Грех, мол, разбрасываться такими дарами, даже если бог ими наградил представителей вида Erratis Sapelis, как высокопарно на древне-дриадском именовали разумных крыс.

Когда вокруг меня мир приходит в движение — мне приходится поднажать. Не сказать, чтобы в это время прислуга прям толпами ходила в коридорах, но я-то человеческая ведьма, при которой ярким зеленым светом вспыхивают амулеты. Их носит практически каждый наг. И не дело это, что по дворцу великого раджа ведьма бегает вот так вот сама по себе.

На мое счастье, за пять минут, что мне отвел Каркуша, я с перепугу успеваю преодолеть две трети пути, пролетая мимо замершей во времени стражи и прислуги. Силен Каркуша… Такой большой радиус действия у его волшебства. Временники редко тратят столько силы за один раз, обычно фокусируются на каком-то небольшом участке пространства. А тут… Весь дворец попал под заморозку.

Я сама ощущаю, когда время срывается с туго натянутого поводка. Сразу становится легче дышать, воздух наполняется звуками — перекличками стражников позади, шепотом теплого ветра, которым наполнен коридор, по которому я сейчас лечу.

На мое счастье — больше нагов на моем пути не попадается. Я просто упираюсь в украшенные золотыми узорами зеленые двери. И толкаю их абсолютно без задней мысли. Нить связи с Аджитом ведет меня туда…

Жаль только она не потрудилась предупредить, что господин великий радж в своих покоях не один.

То, что это покои, а не какой-то кабинет, мне становится ясно довольно быстро. Еще на первых порах, когда я шагаю сквозь широкую комнату, оформленную хоть и роскошно, но с каким-то неуловимо теплым настроением. Залы для министерских заседаний, кабинеты для работы над королевскими обязанностями оформляют как-то официальней. Хотя мне сейчас сам черт не брат и сатана — не товарищ. Я и на собрание кабинета министров дверь с ноги бы открыла, не то что в спальню.

Ну, к слову сказать, про спальню, мне, наверное, стоило быть как-то повежливее. Постучать там, для приличия.

Я стучать не стала. И поделом мне, поделом.

Замираю на пороге, с отчаянным желанием немедленно получить в свои руки чашу серебряной воды, самой жгучей жидкости в нашем мире. Я бы протерла ей глаза, чтобы выжечь их совсем, лишь бы не видеть своими глазами того, что происходило в спальне раджа.

Это первый порыв.

А второй: “Рада, не перебарщивай”.

И правда, ничего же страшного не делают. Ну, да, хвостами своими бесконечно-длинными, неподъемно тяжелыми переплелись тесно. Лобзаются откровенно. Ну, подумаешь, из одежды на человеческих частях тел на обоих уже и ниточки нет. Но все-таки ясно, что к основной цели этого “собрания” еще не перешли. И не перейдут!

— Кхм! — в первый раз я покашливаю негромко — горло все еще сводит и смущением, и возмущением. Второй раз кашляю от души. Чтобы понявшая, что у ее страстного свидания с великим раджем появился свидетель, девица смущенно ахнула и отпрянула от Аджита, прикрывая свои прелести ладошками.

А губа у Аджита не дура. Нагиня эта — до зубовного скрежета хороша. Светлокожая, с густой гривой темных волос с медным отливом, с дивным белым хвостом.

Видит меня — и вся белая становится. Никакой амулет ей сейчас не нужен, чтобы безошибочно определить во мне ведьму. То ли слава обо мне далеко пошла, то ли просто слишком ярко глаза пылают.

— Вон пошла, — шиплю я, практически сравнявшись в тоне с возлюбленными нажьими питомцами.

По уму — не должна бы меня слушаться даже наложница великого раджа. Ну кто я такая? Пришлая ведьма без положения?

Удивительно — но моя дерзость срабатывает. Видимо, все-таки я выгляжу слишком страшно. Нагиня спешно бросается к другому выходу, скрытому за синими трепещущими занавесями, чтобы исчезнуть с моих глаз.

С минуту в спальне великого раджа царит клокочущая тишина. Я — слишком зла на то, что сейчас увидела. Знаю, что не в праве злиться, знаю, но ничего тут не поделаешь. Ничего на свете нет больнее, чем увидеть присужденного в объятиях другой. Даже если ты от этого сужденного сама отказалась. Знала ведь, что он тут монахом двенадцать лет жить не будет. Но знать — это одно. Другое дело — видеть своими глазами.

Прежде чем я успеваю разобраться с некстати всколыхнувшимися чувствами — Аджит разворачивается ко мне. Медленно, и эта неторопливость пробирает меня холодной жутью. И правильно она меня пробирает. Потому что секунду спустя тяжелый синий хвост приходит в движение и стискивает мое тело в нескольких тугих петлях. Притягивает меня к нагу так близко, что между моим и до смерти прекрасным мужественным лицом великого раджа всего пара пальцев воздуха остается.

— Аджит, — называю его имя на выдохе, и петля, закрученная на моих ребрах сжимается сильнее.

— Я задам тебе четыре вопроса, ведьма, — тихо произносит великий радж, будто и не услышав меня, — советую тебе подумать над ответами. От них сейчас твоя жизнь зависит.

Четыре вопроса? Уже неплохо. Почти нормальный диалог!

— Первый вопрос, — Аджит говорит, едва разлепляя губы, — кто из нас создал нить заклятой судьбы? Кто призвал второго, не спросив на то его дозволения?

— Этим ритуалом нельзя принудить, — шепчу я тихо, — идти или не идти на мой зов — ты решал сам. Мог отказаться.

Петли его хвоста стискиваются на моем теле сильнее. До боли. Господин великий радж изволит гневаться.

— Я не об этом тебя спросил, ведьма, — Аджит глядит на меня с удовлетворением на лице, — так кто привязал нас друг к другу?

— Я, — шепчу, даже не потому что хочу шептать, на большее — просто не хватает дыхания, — я нас связала.

— Хорошо, что ты помнишь, — Аджит позволяет себе холодную улыбку, — ответь тогда и на второй вопрос, ведьма. Кто из нас двоих предал эту твою связь? Связь предназначения, связь истинной судьбы, связь глубокой любви и страсти?

Каждым словом, что он мне сейчас выписывает, можно было бы клеймо на моем теле поставить, до того в них много боли и гнева. И я понимаю. Понимаю их бесконечно. Потому что и сама двенадцать лет без него жила. Без него, без Вика, но…

В том и суть, что это было мое решение. И неважно, какие на то были у меня причины. То, что невозможно изменить — не нужно никому проговаривать. Особенно тому, кто точно не воспримет никакую угрозу всерьез. Он — высший жрец Аспес, он — Сапфировая Смерть Махавира. Он уверен, что все его боятся, и даже Последняя Гостья вежливо постучится в его дверь, перед тем как зайдет. Он бы просто не стал меня слушать. И сейчас — не станет. Ну и ладно, неважно, чтобы услышал все, нужно, чтоб услышал самое важное.

— Я, — выдыхаю, почти выталкивая эти слова из себя, — я нас предала, Аджит. Я тебя отвергла.

— Я ведь тогда предупреждал тебя, — золотые глаза нага смотрят на меня в упор, — когда ты уходила, что я тебе сказал, ведьма?

Судя по всему — это третий вопрос. По крайней мере — смотрит он на меня с яростным ожиданием ответа.

И я вздыхаю, собираясь с мыслями. Вспоминать его последний зарок — неприятно. Даже больно.

— Ты поклялся, что если я уйду — ты больше ни разу в своей жизни по имени меня не назовёшь, — проговариваю с трудом, — буду умирать у твоего порога — не откроешь двери. Приду к тебе за помощью — убьёшь на месте.

— Ну, — змеиная часть тела Аджита снова крепко стискивает меня, примериваясь к тому, как раздавить. — Ты помнишь все это. И зачем ты пришла ко мне, ведьма? Почему не воспользовалась моим великодушием и не ушла? Я ведь даже не карал тебя за похищение моего сына. Хотя стоило бы.

Строго говоря — я не похищала его. Сам ведь убежал. А потом мы с ним нарвались на неприятности, целый день слонялись по знакомому-незнакомому лесу и наконец нашли способ связаться с Аджитом. Плохой способ, сама знаю. И свои ведь раны этим ритуалом взбередила. Вот только это все — не та информация, которой ждет сейчас от меня Аджит. Не та, ради которой он даст мне говорить.

— Потому что нашему сыну, — вижу ярость в его глазах, поправляюсь, соблюдая давний наш договор, — твоему сыну грозит опасность, Аджит. Смертельная.

Слова оказываются самые нужные, что подходят в моей ситуации. По крайней мере, Аджит не ломает мне кости одним движением своего хвоста, а молча смотрит мне в лицо. Думает. Явно сомневается.

И сомнения его понятны, на самом деле. Ведь отдавала я ему ребенка не просто так. Выбрав самые неприятные слова для обоснования принятого решения.

Что мне как ведьме оскорбительно иметь сына-полукровку. Что я ничего не могла поделать, с моей стороны последствия ритуала требовали уважения к выбранной судьбе, и рождение ребенка было фактически последней точкой в ряде ритуальных действий.

Всего лишь.

Конечно — я лгала. Не могла я тогда сказать Аджиту правду. И сейчас не могу. Моя задача — предупредить его и вернуться к ковену. Получить положенное мне за побег наказание. И продолжать еще восемь лет выполнять нужные для сокрытия Вика с родового гобелена ритуалы.

А потом…

А что потом?

Жизнь и молодость лишенной ковенной поддержки ведьмы скоротечны. Да и я сейчас не в самой выгодной сделке с духами учавствую.

— Я знаю, что ты мне не веришь, — шепчу тихо, проговаривая очевидное, — но я многим рискнула, чтобы его тебе вернуть. Послушай меня пожалуйста. Мне не безразлична его жизнь.

Вижу, как неприязненно вздрагивает лицо Аджита. Как он морщит нос, выявляя крайнюю степень сомнения в моих словах. Но все же… Это все мимика. Новой порции обвинений в мой адрес не поступает.

Неохотно, медленно он распускает петли тяжелого хвоста, опускает меня на ноги.

— Говори, — негромко произносит он, — и лучше для тебя говорить как можно убедительней. Я твоей лжи переел еще тогда, когда любил тебя. Сейчас я могу и вспомнить, что в моей стране полагается любой ведьме. А ведьме, лгущей раджу в лицо — обычно еще и язык отрубают.

— Я не собираюсь тебе лгать, великий радж, — чуть улыбаюсь, — в этом нет смысла. Я в твои руки свою судьбу вверила. Помнишь?

— Помню, — хрипло откликается Аджит, складывая руки за спиной, — так не искушай мое терпение. А то мне очень хочется воспользоваться правом запретить тебе дышать.

— Как изволит твое могущество, — киваю, — тогда начну с самых свежих новостей. Этой ночью я видела плохой сон про Вика.

Он ничего не говорит, просто чуть поворачивает ко мне голову с вопросительной ухмылкой. Вроде как “И ты пришла ко мне с этим?”

— Это не был простой сон, — покачиваю и внутренне снова холодею, припоминаю, — сон был вещим. У меня есть тому неопровержимые доказательства.

— Излагай, — хмуро роняет Аджит, — и не забудь объяснить, каким образом ты видела магический сон в моем карцере. Он создан специально для ведьм. В нем нельзя колдовать.

— В защитных чарах есть изъян, — спокойно говорю, — мы его нашли.

— Мы? — Аджит холодно приподнимает бровь. Кажется, ощутил, что это — не самые честные слова.

— Ворон, что прибился к нам в Белом Лесу, — поясняю, с досадой морща нос. Не очень это необходимая информация, но я не могу говорить “фамильяр”, это будет очевидная ложь. Да и не дай мне боже такое наглое счастье в фамильярах!

Для того, чтобы стало очевидно, где этот ворон сейчас — встряхиваю сумку. Возмущенная воронья ругань сразу разрешает ряд возникших у Аджита вопросов.

— Но если я верно помню, ведьмам для просмотра вещих снов мало просто маленькой щели, в которую протекает магия. Нужны еще дополнительные ритуалы.

— Ты, разумеется, прав, великий радж, — киваю, — но дополнительные ритуалы нужны, когда ведьма гадает о своей судьбе или о судьбе другого близкого. Но все ритуалы о том, чтобы знать, что грозит моему сыну, я проводила при его рождении. Мы называем это материнскими чарами.

— Смешно, — Аджит презрительно кривит губы, — можно быть матерью, даже отказавшись от собственного сына. Ведьмино племя очень хитро.

— Ведьма не может отречься от своего ребенка. Кем бы он ни был, материнские чары будут действовать до совершеннолетия.

— А ты бы и хотела от него отречься? — Аджит смотрит на меня, будто пронзая насквозь раскаленным своим взглядом. — Так чтоб насовсем, навсегда, без единой причины для беспокойства?

Я выдерживаю его взгляд со всем скопившимся мужеством.

Я ведь все сделала, чтобы он думал именно так. Что я действительно хочу отказаться от всего, что нас связывало, и от сына — тоже.

— Сейчас не время для обид, великий радж, — покачиваю головой, — я проснулась утром, после мерзкого сна, и духи, с которыми у меня заключена сделка, сообщили, что сон был вещим. Вот эти духи, — демонстрирую браслет Замка, — с учетом того, что за последние трое суток я уже дважды уничтожала порождения черной магии, которые патылись выпить жизни нашего сына…

— Моего сына, — холодно перебивает меня Аджит, даже не удостаивая взглядом, — какие бы кривые ведьмины законы не утверждали обратное, ты Викраму не мать. Не достойна ей называться.

— Пусть так, — киваю, подавляя горьковатую боль, разливающуюся внутри широким озером, — с учетом уже состоявшихся двух покушений, я склонна верить сну. Кто-то точит зуб на Вика. Кто-то хочет его смерти настолько, что связался с черной магией и пытается его достать. И я не могу уйти и оставить этот вопрос на самотек. Мы должны с этим разобраться.

— Должны, — Аджит медленно кивает, — вот только интересно, как? У тебя есть предложения, ведьма?

А вот это уже более сложный вопрос.

— Ты не знаешь, — спокойно произносит Аджит, глядя мне в лицо, — так и чем ты мне можешь помочь, если ничего не знаешь, ведьма?

— Я знаю достаточно, чтобы помешать двум состоявшимся уже покушениям, — напоминаю я, лихорадочно перерывая память на предмет хоть чего-то полезного.

Увы. Вот так сходу я даже не знала, что придумать. Но…

— Позволь мне остаться, великий радж, — прошу я Аджита, — на день или два. Если я не придумаю, как защитить Викрама, — я уйду.

— Ты в любом случае уйдешь, — холодно отрезает радж, — придумаешь или не придумаешь, это абсолютно неважно.

— Да. Ты прав, твоя хвостатость, — что забылась, я понимаю запоздало. Когда вижу, как каменеет у Аджита лицо. Я и не так дразнила его в прошлом.

Твоя хвостатость, твоя змеиность, твоя чешуйчатость, твоя хладнокровность…

Дерзкая была. С таким острым языком, что порезаться можно было.

— Один день, — хрипло произносит Аджит, глядя мимо меня, — один день — и ты убираешься восвояси. Не справишься с защитой Викрама — перед этим к палачам зайдешь, от руки лишней избавишься. Не согласна — проваливай прямо сейчас.

— Твое великодушие не знает границ, великий радж, — смиренным тоном произношу, хотя по спине и холодок бежит. Не ожидала я таких условий. Впрочем ладно. В Махавире ведьма и таким условиям спасибо сказать должна. А относиться ко мне особенно Аджит и не должен. Как бы я не хотела обратного.

— Ваше, — холодность тона Аджита промораживает меня насквозь, — ваше великодушие. Ты мне никто, ведьма. Пустое место. Ты не имеешь права обращаться ко мне лично, пользуясь старыми правами. Я тебе это запретил.

А вот это уже больнее. Будто еще один толчок в грудь острым копьем. И так-то горько видеть его такого отстраненного, чужого — такого любимого, что душу прямо сейчас сводит от тоски. Так еще и последняя соломинка, за которую я держалась, последняя ниточка к страстному лету, что случилось в моей жизни после совершеннолетия, обрывается в моих руках.

Правильно обрывается. Знаю. Но все-таки…

— Я прошу прощения у вас, великий радж, — даже глаза опускаю, припоминая, что простым смертным на коронованного раджа и высшего жреца Аспес в одном лице смотреть запрещено, — я согласна на ваши условия.

Аджит молчит. Мне кажется, что он на меня смотрит, и я сейчас как никогда жалею, что Замок перекрывает мне магическое восприятие мира. Без него я бы не гадала, я точно знала бы, как именно смотрит на меня нажий радж — упивается ли своим превосходством, или может — жалеет о том, что отталкивает меня.

Я не знаю. Так отчаянно хочу верить в последнее. Хоть и нет у меня даже на эту веру никаких прав…

Ладони Аджита звонко хлопают. Из боковой комнаты, в которой ранее скрылась белая нагиня, сейчас появляется черная, одетая в тунику цвета травы, перехваченную простым поясом. Разумеется, сразу же вспыхивает ядовитым светом браслет на её руке. Режет глаза ужасно.

— Проводи эту ведьму в гостевые покои, — негромко приказывает Аджит, — пусть её накормят. Но проследи, чтобы без сопровождения ведьма не шлялась по моему дворцу. Ей этого не позволено.

— Прошу за мной, — произносит нагиня, явно обращаясь ко мне. В голосе у неё звучит такое смирение, что сразу ясно — приказ ей не по душе. И я ей не по душе. Ну и ладно. В конце концов, она мне не подружкой на свадьбе будет.

Я пропускаю её вперед, дожидаюсь, пока черный хвост окажется на таком расстоянии, что я точно на него не наступлю — это великое оскорбление, за которое можно и на месте жизни лишиться, особенно если ты человек. Только сделав шаг, останавливаюсь, кое-что припоминая.

— Великий радж, — поворачиваясь, склоняюсь в ритуальном поклоне, про который все это время забывала, — я дала Викраму магический зарок, что обращусь к тебе с просьбой. Позволь мне исполнить его.

— Излагай, — мрачно, будто у него разом заныли все зубы — видимо, до такой степени я его бешу, цедит Аджит.

— Я прошу ваше великодушие позволить мне провести день рядом с… вашим сыном, — сама понимаю, что “мой” только гарантирует мне немедленный отказ, — только один день. Большего не прошу.

— Наглости твоей нет никаких пределов, — медленно проговаривает Аджит, явно желая содрать с меня шкуру, как можно скорее.

— Это отрицательный ответ? — уточняю, не теряя надежды.

Радж молчит. Долго молчит. У меня спина затечь успевает.

— Я подумаю и дам свой ответ позже, — наконец отвечает он. И будто бы даже усталость звучит в его голосе, — но уйди с моих глаз, ведьма. Прямо сейчас.

Кто я такая, чтобы отказывать раджу в такой настойчивой просьбе?

Тем более, что он не сказал “нет” на мою просьбу. А это значит — он еще может сказать “да”.